Додо
Шрифт:
Хуго очень меня поддерживал все это время. Он был убежден, что Поль пробуждал самые низменные мои чувства.
Чем больше ослабевало мое желание, тем сильнее распалялся Поль, доходя до пылких признаний в любви, которые годом раньше переполнили бы меня счастьем.
Так продолжалось до дня катастрофы. Как он умудрился? Я так никогда и не узнала.
Он заявился без предупреждения однажды вечером и сразу выпалил: «Он и впрямь очень хорош. Высший класс. Богат. Образован. Прямая моя противоположность,
«О ком ты говоришь?»
«О Хуго Мейерганце, разумеется».
«Я запрещаю тебе произносить это имя».
В свою реплику я вложила весь пафос, на который была способна, и сорвала аплодисменты.
Я сделала знак рукой, чтоб меня не прерывали.
— «Ну уж теперь ты ни в чем не сможешь мне отказать…» — продолжил он.
Я почувствовала, как это многоточие вонзается в мою плоть уколами раскаленного железа. Ужас леденил и лицо, и голос, который пытался звучать твердо, но дрожал, как целлюлитный…
Все трое глазели на меня, раскрыв рты, и глотали, не разжевывая.
— «Что ты хочешь сказать?» — не без труда выговорила я.
«Мне ведь нетрудно предупредить его жену».
На какое–то мгновение я почувствовала, что силы оставили меня. Зная Поля, я предполагала, что подоплека его шантажа была не любовной, а чисто финансовой. Я заявила, что он блефует, клялась, что больше не увижу Хуго. На него ничего не действовало. Что до моих упреков, он имел наглость ответить: «Я хочу сделать тебе так же больно, как ты сделала мне».
Это ж надо уметь так все повернуть.
Короче, Поль принялся пить из меня все соки, а вот нас труба зовет, потому что сейчас время помоек.
Только с третьей попытки мне удалось выпутаться из своего флотского вещмешка, успевшего слегка похудеть, и я насмешливо наблюдала, как троица моих слушателей пытается скрыть разочарование.
Квази поднялась, бормоча, что она все одно и на секунду не верила этой истории для наивняков–недоумков, и в сердцах принялась трясти своей торбой с кастрюлями, обеспечив тем самым вполне уместную музыкальную интермедию.
Салли повела затуманенным взором на Робера и прошелестела:
— Он что, с нами идет?
— На помойку?! Кто, я?! — воскликнул тот, вскакивая на ноги. Я собралась заметить, что с его липкой крысиной головкой там бы ему и место… Он спросил: — А в каком часу ты дальше расскажешь?
— Завтра, не раньше.
— Чего?
— Чего?
— Чего?
— Я вам не обезьянка с шарманкой.
— Что за обезьянка с шарманкой? — втуне вопросила Салли.
— Если как следует поработаете на помойке, там будет видно.
Но как часто бывает, переговоры были прерваны появлением Фредди, чья фигурка карликового Деда Мороза на всех парах неслась к нам, несмотря на короткие ножки. Когда он добрался до верха лестницы, мы увидели, что вся грудь у него залита кровью, но он заорал издалека:
— Доротея, Доротея, он опять… я нашел вторую, такую ж мертвую.
Захваченная собственным рассказом, я позабыла, для чего я его завела. Но тут пришлось сразу все вспомнить, прежде чем я осознала, что и во второй раз осталась жива. Может, я
Сперва я спросила, предупредил ли он полицию, и Фредди глянул на меня, как на полоумную. Он прав. Полиция не обслуживает ни бомжей, ни собак.
Поскольку связного рассказа из него не вытянуть, я стала задавать самые простые вопросы. Случилось еще одно убийство? Кто убит — мужчина или женщина? Мы ее знаем? Бомжиха, как и мы?
Робер отвернулся, снова прижав к уху орущее радио. Фредди жалобно хныкал, икая и всхлипывая вместо ответов.
Я тряхнула его за лацканы, которые тут же оторвались с жутким треском. А я ведь не так уж сильно дернула.
— Ты–то с чего весь в крови, а? Может, ты ее и убил?
— Зачем мне ее убивать? — простонал он.
— Может, ты ее натянуть хотел, а она была против?
Внезапно он перестал плакать и напыжился:
— Каждый вправе искать человеческого тепла, верно? И потом, у нас вроде свиданка была, ну и вот…
Ну и вот — поиски человеческого тепла завели его с полчаса назад под своды хорошо нам всем знакомого самодельного шалаша, что на улице Габриэль, на небольшом пустыре, по недоразумению забытом земельными спекулянтами. Это было жилище Жозетты, которая одно время работала официанткой в ресторане на площади Тертр, но из–за склонности выпивать с клиентами сначала потеряла мужа, а потом и детей, лишившись родительских прав. Такое горе можно залить только еще большим количеством алкоголя, и как гласит предание, она опустилась с невиданной в квартале скоростью. Но в конце концов, опуститься — еще не значит умереть, и каждый имеет право на жизнь наравне со всеми прочими, пусть даже это единственное равенство, которое нам остается, а Жозетта была равнее других, потому что много смеялась, приговаривая, что лучше смеяться, чем плакать, хотя от ее смеха иногда просто кишки скручивало.
Фредди рассказал, что зашел перемолвиться словечком с Жозеттой, а потом, раз она ничего не отвечала, решил, что молчание — знак согласия, и заполз к ней в шалаш: она была еще теплая, но странно липкая, и тут он наткнулся на нож, который торчал у нее из груди. Подскочив, как пружина, он обрушил шалаш себе на голову. Вопя и выбираясь из–под обломков, он обнаружил послание и помчался меня предупредить. Какое послание?
Несмотря на пару оплеух, которые я ему навесила, он и слова больше не выдавил, в отличие от проходившей мимо дамы, заявившей, что стыдно нападать на того, кто слабее тебя, а поскольку на меня снова накатил страх, я взорвалась — с некоторым перебором, должна признать, тем более и Квази вмешалась, добавив, что если кому не хватает оплеух, то у нее приличный запас накопился за все годы, что она их получала, а руки так и чешутся поделиться… словом, дама удалилась весьма быстро, втянув голову в плечи, но никто даже не засмеялся.
Я собрала вещмешок и спросила, есть ли добровольцы. Робер уплыл на своих радиоволнах, покинув мир живых. Салли была не против: она рассудила, что идея обзавестись собственным почти настоящим домом очень неплоха. Фредди уселся на землю, дабы обозначить, что в эти руки он уже подавал, а Квази обратила наше внимание на то, что если мы прошляпим помойку, то конкуренты дремать не будут. Короче, я отправилась одна.
Как уже было сказано, со страхом можно договориться. В любом случае, я должна была увидеть. Все равно это не могло быть хуже, чем то кино, что прокручивалось у меня в голове. Я так думала.