Дочки-матери
Шрифт:
– В смысле тупо, и все.
Было лень объяснять, что она давно заметила: среди взрослых курят только охранники. Еще дворники и разнорабочие в оранжевых жилетах. Ни одного серьезного мена с сигаретой в руке она давным-давно не видела.
– Родоки доставали? – продолжал допытываться он.
– Им фиолетово.
– В смысле?
– Я сама по себе, – отрезала она, закрывая тему.
Фил немного помялся и выбросил сигарету, выкуренную лишь до половины. Мака уже понимала, что он собирается предложить ей встречаться, и давно знала, каким будет ее ответ. Но сейчас нужно было соблюсти традицию – дождаться, когда он все скажет
И вот тогда начнется настоящая жизнь!
Для полного счастья останется только избавиться от чокнутого Лёли.
Пока Фил крутил со студенткой, Мака согласилась встречаться с одним придурком из десятого класса. Но у того с головой был полный провал: если сказать ему, что надо расстаться, он закатит истерику, начнет резать вены. Один раз ей уже пришлось обрабатывать этому сумасшедшему раны и перебинтовывать руку – расцарапал себе запястье перочинным ножом. А ведь они тогда просто поссорились из-за ерунды! Невозможно быть таким идиотом в шестнадцать лет.
Фил медленно поднялся с камня, надел куртку и обнял Маку за плечи.
– А ты красивая, – задумчиво произнес он.
– Знаю, – усмехнувшись, ответила она.
Не говоря больше ни слова, Фил начал целовать. Он крепко держал ее за плечи и не отпускал – Маке уже казалось, что она задыхается без воздуха и от противного привкуса табака.
– Маковецкая! – девушка вздрогнула, услышав резкий окрик, и оттолкнула от себя Фила.
У ворот стояла Ритка, к которой жались еще шесть девиц – ее постоянная свита.
– Хорош лизаться, – распорядилась она. – Филимонов, свободен!
Мака взглянула на Фила и обомлела: он закинул на плечо рюкзак и послушно двинулся к выходу. Вместо крови по жилам потекла ледяная жидкость.
– А ты не думай слинять, – обратилась она к Маке, – догоним!
Спина Фила в зеленой куртке удалялась из виду, а Мака не могла прийти в себя от накатившего страха. Он предал ее. Привел сюда, чтобы передать Ритке! За что?
– Че надо? – Мака сунула руки в карманы, мысленно просчитывая пути к отступлению. Ворота загораживали девицы. Со всех остальных сторон детский сад окружал покосившийся сетчатый забор.
– Морду тебе поправить, – сообщила Ритка, – чтобы пацаны разбежались. Думаешь, самая красивая?
– И самая умная, – превозмогая страх, бросила Мака.
Она вспомнила, что с торца детского сада в одном месте забор практически лег на землю – нужно только перескочить. Счастье, что она надела кроссовки, а не ботинки.
– Не боись, – позеленела Ритка, – мы и мозги тебе вышибем.
Девицы начали наступать. Мака бросила сумку на землю – плевать на учебники, зонтик только жалко, который мать из Лондона привезла, – и рванула к задней части забора. Она не оглядывалась, но слышала сзади топот ног и разъяренное сопение взбесившихся одноклассниц. Впервые Мака пожалела о том, что старалась быть самой крутой – при каждом удобном случае утирала нос Ритке и остальным девицам.
Она уже видела упавший забор. Осталось всего несколько метров. Мака приготовилась оттолкнуться и прыгнуть – все ее внимание было сосредоточено на расстоянии, которое предстояло преодолеть.
Но в последнюю секунду она споткнулась – то ли арматура в земле, то ли камень – и полетела лицом вниз. Успела закрыть голову рукавами куртки за секунду до того, как упала на поваленный на землю забор.
Принцип «не бей лежачего» в подростковом мире давно отменили. Удары посыпались на
Мака вывернулась и, не глядя, размахивала руками и ногами, раздавая ответные слепые тычки. Но боль с каждой минутой становилась все сильнее. Мысленно она уже видела карету «Скорой помощи», больницу.
Перед глазами все плыло, в ушах раздавался ровный гул, а потом она вдруг почувствовала, что бой прекратился.
Открыла глаза и сквозь туман увидела над собой лица двух взрослых мужчин, за спиной которых прятался Фил.
– Живая? – спросил один.
– Да.
– Вставай, – он протянул ей руку, – скажи папке, в милицию пусть идет. И к директору школы.
– У меня нет отца, – ответила она и залилась слезами от боли и от обиды.
Глава 4
Игорь по-прежнему не брал трубку. Инна звонила ему каждый день в надежде на то, что он отзовется. Но чем дольше она слушала в телефоне гудки, тем глубже погружалась в депрессию, из которой – она это знала точно – будет непросто выбраться.
Она уже не раз думала о том, чтобы набраться наглости и явиться к нему домой, но стоило представить себе, как она стоит перед закрытыми дверями подъезда, слушает гудки домофона, и решимость улетучивалась. Игорь сам мог найти ее, если бы захотел – знал название журнала, в котором она работает: достаточно было взять в руки один экземпляр и заглянуть в выходные данные. Или зайти на сайт их издания. Но «человеку творческому нужна независимость». Этим все сказано.
Она старалась заполнить каждую минуту работой, чтобы не расклеиться и сохранить видимость «все хорошо» ради Сашки. При дочери прятала лицо, отворачивалась. Благо повод для этого всегда находился: то полы, то посуда, то шипящая сковорода.
Инна прекрасно помнила, как безутешно ревела девятилетняя Сашка три дня напролет, когда выяснила, что маме нравится какой-то там дядя Витя. Наотрез отказалась знакомиться, не помогали никакие приманки: ни луна-парк, ни кино, ни кафе. А сейчас, в переходном возрасте, можно себе представить, чем все обернется, если она узнает, что мать страдает по какому-то Игорю. Дочь и так стала слишком вспыльчивой в последнее время – чуть что, огрызается, гонит прочь. Не нужно ее травмировать.
Приходя с работы домой, Инна, словно одержимая, начинала мыть, убирать, готовить, чтобы за показной активностью спрятать болезненную пустоту. Она задавала дочери дежурные вопросы, получала ничего не значащие ответы. Да и их-то толком не слышала, тратя все силы на маскировку.
А позже, когда Сашка ложилась спать, Инна садилась за компьютер. Проверяла почту с бессмысленной настойчивостью мазохистки, потом хваталась за ручку.
Тихий шепот усталых клавиш,Монитора неясный свет.Ты меня словно в сердце жалишь:«Непрочитанных писем нет».Что бывает больнее боли,Что быть может темнее тьмы?Одиночество, жизнь в неволе,Вместо яви – цветные сны.Засыпает и шепот клавиш,Гаснет свет, след тоски тая.Ничего уже не исправишь —Ты же знаешь, Радость моя.