Дочери принцессы
Шрифт:
Сын мой был очень рад услышать, что с этой варварской традицией в нашей стране почти покончено, но в то же время мысль о том, что еще столько женщин вынуждены страдать от бессмысленной боли, была для него мучительной.
Весь остаток пути мы молчали, каждый из нас был погружен в собственные мысли, связанные с вечерним происшествием.
Дочь Фатьмы жила в маленьком переулке, ответвляющемся от одной из главных торговых улиц Каира. Абдулла за право припарковать машину на тротуаре напротив магазина одежды неплохо заплатил его хозяину, добавив, что того ждет щедрая награда, если он сможет гарантировать сохранность
Абдулла проводил меня и Фатьму, поддерживая под руки, через дорогу, маневрируя среди пассажирского транспорта. Вместе с нами он вошел в узкий проулок, ведущий к нашей цели. Улочка была слишком мала для машин, так что мы шли по мощенной камнем дороге мимо закусочных, специализировавшихся на восточных блюдах, обдавших нас крепким запахом готовящейся пищи.
Мы с Абдуллой постоянно обменивались взглядами, потому что раньше никогда не бывали в бедных кварталах Каира. Скученность жилья и бедность его обитателей поразили нас.
Дочь Фатьмы жила в трехэтажном здании в центре переулка. Прямо перед строением стояла мечеть, выглядевшая довольно старой и отчаянно нуждавшейся в ремонте. На первом этаже дома располагалась булочная, а два верхних сдавались квартирантам. Фатьма сказала, что ее дочь Элхам жила на верхнем этаже. Невероятно, но Элхам со своего чердачного помещения, должно быть, смотрела вниз на толпу, потому что узнала мать и позвала ее по имени. Звук ее голоса едва доносился до нас в громком шуме городской сутолоки.
Абдулла не знал, что в этой семье женщинам позволялось встречаться с мужчинами не их семейного круга (в Египте в каждой семье свой взгляд на эту традицию), и сказал, что подождет нас в небольшом кафе, мимо которого мы проходили и где подавали сэндвичи шаварма,представляющие собой тонкие куски мяса ягненка, со всех сторон поджаренные на огне. Их вкладывали внутрь куска арабского хлеба.и подавали для дополнительного вкуса с помидорами, мятой и луком. Сэндвичи шавармавсегда были любимой пищей моих детей, и Абдулла сказал, что проголодался.
Элхам и три из ее четырех дочерей встретили нас на лестничной площадке. Говорили сразу все четверо, все они хотели знать, не случилась ли в семье болезнь или какая другая беда.
Первое, о чем я подумала, было то, что Элхам ужасно походила на Фатьму в молодости.
Она как зачарованная во все глаза смотрела на меня, пока Фатьма представляла меня как ее хозяйку, принцессу из Саудовской Аравии.
Этого ребенка фатьмы я не знала, хотя видела большинство ее детей и внуков. Тотчас мне стало страшно неловко за свои броские украшения. В спешке я забыла снять и крупные бриллиантовые серьги, и свое кричащее обручальное кольцо. На мой взгляд, все это для данной обстановки чересчур бросалось в глаза. Элхам отшлепала свою младшую дочь за то, что та провела маленькими пальчиками по камню моего кольца.
По настоянию Элхам мы прошли в ее маленькую гостиную. На некоторое время она нас оставила, а сама прошла на кухню, чтобы вскипятить воды для чая. На коленях Фатьмы сидело по внучке, третья стояла у ног, а Алхаан нигде не было видно.
Осмотревшись, я увидела, что Элхам жила простой жизнью. Я старалась не останавливать взгляда на вытертом до основы половом покрытии или рваных чехлах, поскольку не
Вскоре Элхам вернулась. Она принесла чай с маленьким миндальным печеньем и сказала, что сама испекла его по поводу семейного торжества, которое состоится вечером. Матери она сказала, что Алхаан с нетерпением ждет знаменательного события и сейчас находится на крыше дома, где читает Коран и спокойно готовится к самому важному дню в ее жизни.
До этого момента атмосфера была жизнерадостной, но тут Фатьма напомнила нам о цели визита и принялась умолять дочь отказаться от выполнения задуманного ритуала, пожалеть дочь и избавить девочку от страшной боли и страданий.
Фатьма говорила быстро, но когда увидела, что ничуть не поколебала решимости дочери, то указала на меня и сказала, что раз Элхам не желает слушать собственную мать, то, может быть, выслушает постороннюю женщину, образованную и просвещенную, которая от уважаемых врачей знает о том, что увечье девочек не одобряется нашей религией и является всего лишь традицией, пережитком прошлого, не имеющей в настоящем никакого смысла.
Сразу возникло напряжение, и хотя Элхам вежливо выслушала мои мысли по этому поводу, я видела, что выражение ее лица оставалось твердым, а глаза сверкали упрямой решимостью. Зная из откровений Фатьмы, что семья была исключительно религиозной, я поделилась своими религиозными мыслями, упомянув о том, что в Коране на сей счет ничего не сказано, добавив, что если бы обрезание женщин было угодно Аллаху, то он непременно поведал бы об этом своему пророку Магомету, когда передавал ему свою мудрость.
Элхаы заметила, что, несмотря на то, что в Коране ни слова не сказано об обрезании женщин, тем не менее эта практика основывается на обычаях пророка, поэтому стала сунной, традицией для всех мусульман. Она напомнила мне о хорошо известном хадите, или традиции, что имела своего адресата, но не была зафиксирована в Коране. Хадит утверждает, что пророк Магомет сказал как-то Ум-Атийе, женщине, которая проводила обрезание девочек: «Уменьшай, но не калечь».
Именно этой традиции, касающейся женского обрезания, они с мужем и собираются следовать, и что бы я ни сказала, ничто не поколеблет ее решимости.
Мы говорили до тех пор, пока я не заметила, что в комнате стало смеркаться. Приближался закат солнца, и я знала, что скоро вернется с работы Нассер, а мне совсем не хотелось встречаться с хозяином дома по такому деликатному вопросу. Тогда я обмолвилась, что мне пора уже возвращаться домой к детям.
Фатьма, предчувствуя поражение, начала причитать и хлопать себя по щекам так, что все лицо ее покраснело.
При виде такого горя матери в глазах Элхам блеснула печаль, но она сказала, что решение было принято ее мужем и что она с ним согласна. Обряду обрезания будут подвергнуты все четыре ее дочери, когда достигнут соответствующего возраста.