Дочь Волдеморта
Шрифт:
С громким хлопком на террасу дома Грэйнджеров трансгрессировал Лорд Волдеморт.
В своей новой ипостаси, красноречиво описанной Дожем, он выглядел так же непроницаемо, как и всегда — только легкое вопросительное выражение лица выдавало эмоции.
Волдеморт бросил быстрый оценивающий взгляд вокруг.
Гермиона сильнее сжала газету. Джинни, начиная немного алеть, поклонилась.
— Всё в порядке? — приподнимая левую бровь, спросил Темный Лорд.
— Нет, не всё! — со внезапной злобой крикнула Гермиона, забывая, зачем звала своего отца, и взмахивая мятой газетой. — Что Орден Феникса себе позволяет?!
—
— Ни при чем? — подняла брови Гермиона. — Разве Элфиас Дож — не член Ордена Феникса?
— Уже давно нет, — ухмыльнулся ее собеседник, складывая руки на груди и прислоняясь к стене. — Насколько мне известно, мистер Дож со скандалом покинул эту организацию, ибо не считает приемлемым какое-либо сотрудничество со мной.
— Орден Феникса сотрудничает с тобой?! — вытаращила глаза Гермиона, опускаясь в кресло.
— Приползли как миленькие! — подала голос Джинни.
— Джэнн, дорогая, ты не права, — с мягкой иронией прервал ее Волдеморт. — Не стоит говорить об Ордене Феникса в столь пренебрежительном тоне. Минерва умная женщина и отличный руководитель. Я почти восхищаюсь ею. И можно представить ее реакцию на это, — он со смешком кивнул на скомканную газету, которую Гермиона бросила на стол.
— Хочешь сказать, что МакГонагалл настолько сотрудничает с тобой, что ее должны напрягать такие выпады?! — совершенно опешила Гермиона. — Мир сошел с ума… Прости, просто… МакГонагалл!
— Эти, как ты выразилась, «выпады» — всего лишь смешны и ужасно наивны, в них нет реально силы, и они скорее играют на руку мне, чем вредят в чем-либо.
— Оскорбления в адрес моей дочери играют тебе на руку?! — опять закипела Гермиона.
— Я имею в виду не это, — остановил ее Волдеморт. — А то, что для основной массы волшебников создается иллюзия демократии. И пока остаются такие энтузиасты правого дела, как Элфиас Дож, мне даже не нужно расходовать свои силы на создание этой иллюзии. Если ведущее издание Королевства может себе позволить безнаказанно печатать статьи с прямыми оскорблениями мне и моей семье — значит, в обществе царит высшая справедливость и свобода волеизъявления, — с насмешкой пояснил он. — Есть вещи, на самом деле пустые, сколь обидными и вызывающими они не казались бы на первый взгляд, кои волне позволительно допускать. Даже необходимо. Поверьте, «Ежедневный пророк» никогда не напечатает ничего по–настоящему ненужного.
— Например, о трагедии в семье Афельбергов? — с вызовом спросила Гермиона, посмотрев прямо во всё еще багряные глаза Волдеморта. Джинни под столом пнула ее по ноге.
— Например, об этом, — невозмутимо кивнул он в ответ. — Пресса действует в допустимых границах свободы. Как и всё остальное.
— А у тебя есть какие-то границы? — тихо спросила молодая ведьма, игнорируя растущее негодование Джинни.
— У нас, Кадмина, — странным голосом ответил Волдеморт. — У нас они широки и размыты, и мы делаем всё, чтобы убрать их совсем.
— Ради общего блага? — горько сощурилась молодая ведьма, вытаскивая из пачки сигарету.
— Ради личного
— Даже так? — Гермиона закурила.
— Это всегда было так, — пожал плечами Темный Лорд. — И ты это знаешь.
— Значит — смириться?
— Зачем же мириться? — доброжелательно заметил колдун, отрываясь от стены и делая шаг к столу. — Ищи своё самоудовлетворение, такое, каким его понимаешь ты. Только ищи, а не сиди здесь, задыхаясь в дыму и пустых упреках. — Гермиона опустила глаза. — Подумай об этом, Кадмина, — задумчиво сказал Темный Лорд, — подумай очень серьезно. А пока — позволишь мне поговорить с Джэнн наедине?..
* * *
Вечером Гермиона отослала Полумне Лонгботтом запечатанную Люциусом колбу с воспоминанием, обнаруженную в сумочке. Она так и не написала ничего на пергаменте, который хотела приложить к этому посланию.
Не нашла слов. Как не нашла впоследствии и сил что-либо предпринять…
Еще один шаг к тому «идеалу», воспетому маггловским поэтом, что «спокойно зрит на правых и виновных, добру и злу внимая равнодушно, не ведая ни жалости, ни гнева».
До него еще далеко. Но, не будучи равнодушной, Гермиона давно смирилась с пассивным бездействием. Научилась смирению. И почти научилась о нем не сожалеть.
Сколько еще осталось этих неизбежных шагов до заветной цели? С тех пор, как Гермионе поставили эту цель, сумма шагов была предопределена. И за этим шагом неизменно последует очередной. Один за другим: до пропасти, за которой — вечность…
«…Ни на челе высоком, ни во взорах Нельзя прочесть его сокрытых дум; Все тот же вид смиренный, величавый… Так точно дьяк, в приказах поседелый, Спокойно зрит на правых и виновных, Добру и злу внимая равнодушно, Не ведая ни жалости, ни гнева…»Глава XIX: Милагрес
— Поговорите с ним, миссис Саузвильт!
Гермиона сидела верхом на массивном резном стуле ручной работы, сложив руки поверх вогнутой спинки, и умоляюще смотрела в лицо молодой женщины, задумчиво покачивающейся на увитых розами качелях в цветущем летнем саду. Женщина была не старше тридцати лет, очень красивая, изящная, одетая в легкое платье устаревшего покроя, подол которого теребил летний ветерок. Тени листвы играли на ее лице, то и дело освещаемом золотыми лучами полуденного солнца. Она раскачивалась, задумчиво глядя на Гермиону своими огромными изумрудно–зелеными глазами, и молчала. На лице блуждало странное выражение: смесь сочувствия и уверенное упрямство одновременно.
— Миссис Саузвильт, — опять завела Гермиона, выводя каблуком туфли полоски на ворсе ковровой дорожки, — он послушает вас, я знаю!
— Но проблема в том, что я поддерживаю Генри, — печально улыбнулась женщина, вздыхая и отводя взгляд от лица своей собеседницы куда-то за края большой золоченой рамы, очерчивающей пространство летнего сада. — Это будет ошибкой, моя дорогая. Ты просто не сможешь жить дальше, понимаешь?
— Но прошел почти год! — возмутилась Гермиона умоляющим голосом. — Мне нужно поговорить с Генри, его упрямство — просто глупость!