Дочь Волдеморта
Шрифт:
— Тише! — зачем-то сказал Робби. — Кто-то услышит.
— А разве мы не ищем кого-то живого? — прищурилась Гермиона. Она всё еще стояла поодаль, держа его на прицеле палочки.
Вдали, там, откуда мерцал слабый свет, раздались звуки, похожие на музыку арфы. Гермиона недоуменно посмотрела в их направлении: на воде плясали какие-то огоньки, будто отраженные язычки свечей. Но ведь здесь не было свечей…
— За седой дорогой в вечность, за ушедшею мечтой, голубая бесконечность, зыбь, и тина, и покой, — прокатился по высоким сводам комнаты мертвенный и протяжный девичий
Гермиона вздрогнула. Потом непонимающе посмотрела куда-то вверх — потолок уходил в бесконечную даль и терялся где-то за границами слабого света.
— Навсегда уходят тени: не вернуться, не найти. Не дождаться воскресенья: за слезами прочь идти, — продолжала петь невидимая девушка под аккомпанемент арфы.
— Так, мне это надоело! — попыталась взять себя в руки Гермиона. — Пошли! — и она уверенно захлюпала по воде к загадочному коридору. — Нужно только найти, кто поет, и уж я вытрясу…
— Без улыбки, без надежды, без мечты — мечта мертва. В ярко–траурных одеждах, сквозь туман за облака…
За спиной Гермионы раздался громкий плеск, не такой, как тот, что слышался раньше, пока они с Робби просто шли по воде, — казалось, будто кто-то остановился и стал прыгать на месте, громко расплескивая фонтаны брызг.
— Люмос! — выкрикнула женщина, резко оборачиваясь.
Это был Робби. Он больше не шел за ней, а бешено прыгал, высоко подскакивая вверх и с силой ударяя ногами по воде, которой стало больше. В свете заклинания он перестал скакать и посмотрел на Гермиону со странной улыбкой, напоминающей гримасу маггловского клоуна из цирка или фильма ужасов. А потом расхохотался. Протяжным, визгливым смехом — неестественно громким и нечеловеческим, будто целая стая обезьян в молчаливых джунглях.
А потом Робби сорвался с места и побежал от Гермионы обратно в холл, петляя по воде, размахивая руками и надрывно заливаясь обезьяньим визгливым хохотом.
Застывшая женщина почувствовала ужас.
— Осторожно: белый саван для тебя уже готов, стол накрыт, отглажен траур и стоит лиловый гроб. Побежали через вечность, соревнуясь за покой? Там, в тумане, бесконечность: только память, только боль…
Хохот Робби и плеск воды не заглушили пения странной девушки, зато свет вдали моргнул и стал чуть слабее. У Гермионы бешено колотилось сердце, а в глазах стояли слезы беспомощности, обиды и страха.
— Что ты стала, моя детка? Не горят уже глаза? Зацвела сирени ветка, виноградная лоза.
Превозмогая растерянность и ужас, Гермиона быстро пошла на звуки этого голоса, хлюпая по воде и сильно сжимая шершавую палочку. Позади всё молчало.
Или стоило догнать Робби? Это ведь точно не он. Поймать и заставить говорить. Что происходит, где…
— И ступая через трупы, забывая обо всем, погоди еще минуту — скоро вместе мы споем.
Стало светлее — впереди показался огромный зал бывшего ресторана. Вода, стоявшая здесь по щиколотки, была красноватой от крови — в ней плавали, лицами вниз, несколько разодранных чьими-то когтями трупов. Вдоль стен комнаты, на высоте в два человеческих роста, пылали свечи в массивных железных канделябрах. В воздухе пахло серой и болотом.
На небольшой
— Посмотри кругом: отдали, словно агнца, на алтарь. Посмотри кругом — остались только ты, вода и сталь. Осторожно, в этом море — омут слез, трясина, ночь. Из нее уходят тени: только прочь!
Девушка за арфой резко умолкла на последних словах и перестала перебирать струны, издававшие мелодичные, но потусторонние, похожие на протяжные стоны звуки. Стало неестественно гулко–тихо, только плеск текущей воды и отдаленное мурлыканье наевшихся мантикор будоражили тяжелое, удушающее безмолвие.
— Что здесь?.. — начала было Гермиона, вскидывая палочку, и похолодела, — если, конечно, можно было похолодеть еще больше.
В ее правой руке, вместо волшебной палочки из виноградной лозы, ее родной и надежной волшебной палочки, была зажата ветка белой сирени на длинной, косо обломанной ножке.
— Зацвела сирени ветка, виноградная лоза, — уже совсем другим голосом повторила девушка со сцены. Теперь это был не призрачно–заунывный, тягучий напев, но ядовитые, сказанные свысока, сочащиеся превосходством и язвительностью слова.
Гермиона уронила сирень в алую воду и отступила на шаг. Голубоватый свет падал так, что лица поднявшейся из-за арфы девушки не было видно: только белое платье с мокрым подолом и длинные, будто высыхавшие после купания белокурые волосы, локонами лежащие на воде, расплывающиеся вокруг девушки змейками завитков. На ее белом платье выделялись яркие алые брызги и темно–кровавое пятно на ткани там, где опущенная левая рука соприкасается с юбкой.
Что-то в этом образе, с голубоватым мерцающим светом, струящейся водой и запахом тины, напоминало шекспировскую Офелию, восставшую из озера, чтобы отыскать своего Гамлета.
Девушка сделала несколько шагов вперед, опускаясь вниз по округлым ступенькам сцены, и застывшая Гермиона заметила, что она босая.
— Капли градом по туману, — опять заговорила Офелия. Она больше не пела, но говорила ритмичным, приглушенным голосом, будто стегала воздух невидимым хлыстом, — кап–кап–кап: и тишина! Искупление в награду: твоя жизнь мне отдана!
Офелия рывком вывела из-за спины правую руку, которую до того не показывала, — и в ней блеснул стальной серп. Пламя свечей сверкнуло на нем, бросая на будто бы светящуюся серебристо–голубым девушку неясные блики.
Гермиона попятилась.
Между ней и напоминающей утопленницу Офелией с серпом, в смешанной с кровью воде медленно тонула белая ветка сирени…
Глава VI: Офелия с серпом
— Ты узнала свою тетю, Кадмина? — спросила Офелия, подаваясь вперед.