Дочь викинга
Шрифт:
– А вдруг это язычники с севера?! – Матильда вскочила.
Крики монахинь почти заглушили стук в ворота. Сестра-наставница громко цитировала пророка Иеремию, предрекавшего беду и погибель любому, кто столкнется с северянами. Другая монахиня бранилась на чем свет стоит:
– Проклятые разбойники! Нечестивое отродье!
Третья кричала, что предчувствовала надвигающуюся беду: ей давно уже снились кошмары, в которых над сушей и над морем бушевало пламя,
И только сестра-келарь сохраняла спокойствие и ясность рассудка:
– Если это действительно дикари-северяне, нам нужно спрятать все наше добро. Язычники за тем и пришли – за драгоценными камнями, теми самыми, что украшают табернакль, за роскошными переплетами наших книг, за дорогими одеяниями. – Сестра посмотрела на свое платье, словно его вот-вот сорвут с ее тела. И не важно, что сшито оно было из самой простой ткани и к тому же покрыто пятнами, оставшимися после работы в кухне.
Сестра-наместница покачала головой:
– Монастырь – это священная обитель. – Она попыталась успокоить женщин. – Я слышала, что Господь не допускает осквернения таких мест. Если язычники ступят на эту землю, она разверзнется у них под ногами.
– Может, и так, – вмешалась Матильда. – А я вот слышала, что язычники как-то напали на церковь прямо во время богослужения. Священник как раз начал читать Sursum corda, «Возрадуйтесь сердцем», когда дверь распахнулась. Его закололи заточенной костью, прихожан же порубили мечами.
И вновь в трапезной поднялся страшный крик.
Но уже через мгновение послышался треск, заставивший всех вздрогнуть.
– Тихо! – прикрикнула мать настоятельница.
Само собой разумеется, она вновь командовала в этом монастыре.
Само собой разумеется, сестры повиновались ей.
Теперь, когда все умолкли, стук в ворота стал еще громче. Дерево пока не сломалось, но настоятельница не была уверена в том, что так будет и дальше.
– Тихо! – повторила она, не позволяя своим подопечным увидеть ее страх. – Здесь мы в безопасности! Конечно, северяне иногда нападают на франков, но мы не должны забывать о том, что большинство норманнов приняли христианство. Если с севера придут новые разбойники, нас защитят. Граф Вильгельм, сын Роллона, позаботится о нас. И он сам, и его отец обещали покровительствовать монастырям.
Сестры смотрели на нее недоверчиво – но ни одна из них не решилась возразить.
– Идите в церковь! – приказала настоятельница. – Мы помолимся там, чтобы Господь помог
Женщины повиновались. В отличие от Аренда.
Когда все вышли из трапезной, настоятельница взглянула на юношу. Его черты исказились от боли, рана на груди кровоточила.
Подождав, пока все сестры войдут в часовню, аббатиса опустила руку ему на плечо, надеясь, что в час беды Арвид не отшатнется от нее.
Но юноша отпрянул – и настоятельница горестно вздохнула.
– Теперь, когда ты знаешь правду… Неужели это действительно так важно для тебя?
– Кровь мужчины – не то же самое, что кровь женщины, – пробормотал он, отворачиваясь.
Как оказалось, в часовне укрылись не все монахини. Только сейчас настоятельница увидела, что за ее спиной стоит Матильда.
– Что он имел в виду? – удивленно спросила девушка.
Может, настоятельнице показалось, но, похоже, стук в ворота стал тише. Может быть, мужчины поняли, что проникнуть в монастырь, это величественное сооружение из камня и прочного дерева, не так-то просто?
И вдруг матушка почувствовала навалившуюся на нее усталость. Несмотря на защиту прочных стен, она вновь ощутила себя безродной и бездомной.
Посмотрев на часовню, аббатиса поняла, что не обретет там ни покоя, ни уверенности.
– Этот юноша больше не знает, кто он, – доверилась она Матильде. – И если быть до конца честной, то я этого тоже не знаю.
Глава 7
Нормандия, осень 911 года
Ничто не вызывало в Таурине такого отвращения, как запах горелой человеческой плоти. И не было ничего омерзительнее, чем причинять кому-либо страдания. Гораздо хуже убийства были пытки, по крайней мере именно так считал Таурин. Но этот человек не оставлял ему выбора. Мало того, он словно сам напрашивался на встречу с палачом. Вначале пленный не раздумывая отвечал на вопросы Таурина. Мол, его зовут Тир; большая часть его ребят – с севера, но не датчане, а выходцы из норвежских земель, в остальные – кельты, присоединившиеся к нему уже к Нормандии, все бывшие рабы. Эти парни не знали, что им делать, ведь они привыкли повиноваться.
При этих словах Тир усмехнулся, и шрамы на его лице, казалось, немного изменились. Похоже, ему нравилась эта мысль: некоторые люди настолько дурны по природе своей, что готовы пойти даже на верную смерть, следуя за преступником.
Но потом улыбка исчезла с его лица и северянин умолк. Он отказывался говорить о двух девушках, которых преследовал Таурин. А главное, отказывался говорить о том, что одна из этих девушек – дочь короля, Гизела.
Таурин злился все больше. Его выводили из себя упрямство Тира и осознание того, что это жалкое существо – его последняя надежда.