Дочь викинга

Крён Юлия

Прежде чем мужчины успели окружить девушек и расспросить их, почему они бегают по улицам в мужском платье, беглянки заметили на улице группку монахов, оживленно обсуждавших что-то на неизвестном ни Руне, ни Гизеле языке. Впрочем, принцессе раньше уже приходилось слышать эту речь. Судя по всему, монахи говорили на ирландском, а значит, были земляками самого Иоанна Скота Эриугены. Под покровительством Карла Лысого, прадеда Гизелы, этот величайший мыслитель основал в Лане школу, где изучали греческий язык и философию.

Решительно надвинув капюшон на лоб, Гизела

потянула Руну за собой в толпу монахов. Братья озадаченно уставились на дерзких девиц, но ни один из них не остановился. Украдкой оглянувшись, Гизела увидела, что, хотя стражники и смотрят им вслед, преследовать их никто не собирается.

Ирландцы отправились своей дорогой, а девушки наконец-то очутились перед городскими воротами. Они успели как раз вовремя – стража закрывала тяжелые створки.

– Подождите! – крикнула Гизела.

Привратники неприветливо смерили ее взглядом. Обычно так поздно из города никто не выходил.

Но Руна состроила такую мрачную мину, что стражник невольно кивнул. Наверное, он решил, что лучше не оставлять такой сброд в городе.

Гизела вышла за ворота, гордо вскинув подбородок. Но едва она оказалась за пределами Лана, как ее объял ужас. Ей вспомнились вооруженные солдаты, от которых они убежали, мертвый стражник, запах жареной свинины… И вдруг принцесса поняла, что больше никогда в жизни не сможет есть свинину, не думая о мужчине с перерезанным горлом.

Ее вырвало.

Выпрямившись, Гизела побежала вперед. Она мчалась вниз по холму, стараясь оказаться как можно дальше от города. Девушки пробежали мимо монастыря, основанного Садалбергой, и понеслись по полям и лугам, мимо виноградников и рощ.

Вскоре беглянки свернули с тракта и добрались до леса. Тем временем стало совсем темно. Деревья высились впереди темной грядой.

У Гизелы заболело в груди. Остановившись, девушка разрыдалась.

– Куда нам теперь идти?! – воскликнула она.

В Лан возвращаться было нельзя. Как и в Руан. Нельзя было последовать за отцом в Лотарингию – во-первых, Гизела не знала, где эти земли, во-вторых, непонятно было, где именно находился сейчас Карл. Не сможет она найти и путь в монастырь в Шелле, где сейчас жила ее мать. До сих пор принцесса шла домой, но теперь ее лишили дома.

Вскоре у девушки заболело горло от рыданий. Чтобы не проливать больше слез, Гизела принялась проклинать Гагона. Она не была обучена ругательствам, зато весьма красноречиво призывала кару Божью – несомненно, Господь накажет этого отступника за его прегрешения. Гизела смутно припоминала, как в детстве услышала разговор взрослых о том, что кто-то подло убил епископа Фулька. [14] Бог наказал убийцу: в теле преступника теперь горело негасимое пламя, его мучила неутолимая жажда, а ноги опухли.

14

Фульк (ум. в 900 г.) – епископ Реймса, канцлер короля Карла Простоватого.

Такую же судьбу Гизела призывала для Гагона,

но постепенно в ней гасла уверенность в том, что Господь накажет предателя. Хотя Гагон и хотел ее убить, Гизела была всего лишь дочерью короля, и притом непокорной. Она ведь ослушалась отца! Может быть, все, что происходит теперь, – это кара Божья и Гагон – не порождение тьмы, а орудие Господа?

Но была это справедливая кара или же жестокая насмешка судьбы, действовал Гагон так, как повелел ему Господь, или нет? Гизела не знала, как ей жить дальше.

У нее осталась только Руна – и больше никого.

Монастырь Святого Амброзия, Нормандия, осень 936 года

Всадники приближались. Арвид замер, прислушиваясь, и мать настоятельница испугалась, что он из упрямства не станет бежать и предпочтет встретить врагов лицом к лицу, а не следовать за ней в монастырь. Женщина ни на секунду не усомнилась в том, что к монастырю приближались враги.

Наконец Арвид встрепенулся, словно очнувшись, и последовал за ней к воротам.

Они успели как раз вовремя. Настоятельница закрыла ворота и задвинула засов. Скрип заглушили крики всадников и топот копыт. Вскоре в ворота застучали. Хотя дерево и было надежным, настоятельница испуганно отпрянула. Судя по шуму, снаружи стояло по крайней мере с полдюжины мужчин, и все они требовали впустить их.

– О Господи! – выдохнул Арвид.

Впервые с тех пор, как он узнал правду, на его лице отразилось что-то еще, кроме презрения. Это был страх. Настоятельница мотнула головой в сторону трапезной, давая понять, что она должна позаботиться о сестрах, в то время как юноша может подождать здесь.

Монахини были так же испуганы этой попыткой вторжения, как и она. Сестры наперебой гадали, кто же эти люди, подъехавшие к монастырю. Сестра-наместница пыталась успокоить своих подопечных, но ее слов не было слышно из-за криков. II только когда в комнату вошла настоятельница, воцарилась тишина.

Все смотрели на нее с надеждой и страхом. И не важно, что она только что отказалась от своего поста, – в час беды все полагались на свою матушку.

Сестра-наместница обратилась к ней первой.

– Кто… Кто это там? – спросила она.

Настоятельница чувствовала, как дрожат ее губы. У нее было так много врагов – и все они могли угрожать жизни Арвида.

Повинуясь порыву, аббатиса пожала плечами – и это оказалось ошибкой. Увидев, что даже она не знает, кто пытается ворваться в их монастырь, сестры впали в отчаяние.