Дочь викинга
Шрифт:
Когда девушки дошли до небольшой рощицы, поднялся холодный ветер. Они забрались на нижние ветки дерева, а уже оттуда перепрыгнули на спину коня, чье разгоряченное тело могло подарить им хоть немного тепла.
Небо оставалось серым, земли вокруг – пустынными. Девушки молчали. Слышался только перестук копыт да изредка – тихое ржание.
Гизела не знала, почему Руна не говорит с ней, почему не учит новые слова, но ее это не огорчало. Принцессе казалось, что молчание – знак того, что Руна сожалеет о совершенном убийстве.
Вечером, устроившись на ночлег, девушки поужинали орехами и ягодами, найденными на обочине. Костер они разводить не стали, ведь
Гизела с ужасом наблюдала за тем, как ее спутница тренируется. Может быть, ее молчание было вызвано вовсе не угрызениями совести из-за того, что она кого-то убила, а сожалениями о том, что она не убила больше людей? Может, Руна тренировалась, чтобы в будущем лишать жизни еще искуснее?
– Как ты можешь?! – не сдержалась Гизела.
Похоже, Руна неправильно поняла ее вопрос – она предположила, что принцесса тоже хочет научиться метанию, и протянула подруге оружие.
Та, протестуя, подняла руки.
– Убийство приводит к твоей же погибели! – запальчиво воскликнула Гизела. – Это смертный грех, такой же, как прелюбодеяние и отречение от веры.
Руна удивленно уставилась на нее. «Есть ли в языке норманнов слово, обозначающее смертный грех? Может, им знакомо только понятие смерти, но нет представления о грехе?» – подумала Гизела.
Возможно, Руна и не поняла причин поведения своей спутницы, но нож убрала.
– Либо мы, либо они, – пробормотала она, пожав плечами, и возобновила тренировку.
Гизела отвернулась, но, хотя теперь она и не видела кинжала, до ее слуха все равно доносился глухой стук всякий раз, как лезвие входило в дерево.
– Deus Caritas est, – вздохнула она, сложив руки для молитвы. – Бог есть любовь.
Да, Бог, в которого она верила, был любовью, но не только. Бог – это тишина, и чистота, и покой, и отрешенность от мирской суеты. Сердце Гизелы болезненно сжалось. Ей так хотелось вернуться в Лан. Девушка тосковала по своей мягкой постели, по часовенке с яркими витражами. Она тосковала по миру, где никому не нужно было метать ножи.
«Ах, только бы поскорее добраться до Лана!» – мысленно взмолилась она. Гизеле хотелось уйти в монастырь – ведь именно такую судьбу уготовила для нее мать. Хоть бы все эти ужасные дни остались позади, хоть бы померкли воспоминания о них! Не только о том, как ей приходилось мерзнуть и голодать, но и о том, как на ее глазах убивали людей.
От душевной боли Гизелу отвлекала только боль телесная. С тех пор как девушки стали путешествовать верхом, у принцессы больше не болели ноги, зато ее начали мучить боли в спине. Тяжелее всего ей было в тот момент, когда вечером она спешивалась. Гизела не знала, вызывает боль сама поездка или же страх упасть с коня. Наверное, Руну терзали такие же опасения – она всегда сидела на лошади, судорожно вцепившись в гриву. Пускай ее напряжение и не облегчало боль Гизелы, принцессе было радостно видеть хоть какие-то признаки человечности в северянке. Да, ее голос был груб, она усердно готовилась к новым убийствам, ее тело казалось железным, и все же Руна была всего лишь человеком, которому не чужды простые человеческие чувства.
Когда ночи стали холоднее, девушки вновь стали спать, прижавшись друг к другу, но тьма не длилась долго, и Руна будила принцессу еще на рассвете. Северянке хотелось бы скакать и ночью, чтобы как можно больше оторваться от возможных преследователей, но нужно было дать лошади отдохнуть. Тем не менее с каждым днем конь ступал все медленнее:
Гизеле с Руной было не легче. Их непрерывно мучил голод. Беглянки слабели день ото дня. Через четыре ночи после выхода из леса Руна предложила забить лошадь, наесться конины и продолжить путь. Она полагала, что они смогут идти быстрее, если будут сыты: пища придаст им сил. Поскольку Руна знала мало слов на языке франков, вначале Гизела подумала, что неправильно ее поняла, но когда северянка повторила свои жесты, делая вид, что перерезает лошади горло, принцесса отчаянно замотала головой. Ее ужасала сама мысль о новом кровопролитии. В конце концов Руна отказалась от своей идеи, но не из-за возмущения спутницы, а оттого, что девушки не смогли бы ни съесть столько мяса за один раз, ни унести его с собой. Выбросить такое количество еды казалось расточительством. Итак, странницы поехали дальше.
Через какое-то время у них на пути появилась преграда. Руна и Гизела издалека услышали плеск воды. Впереди текла широкая река. Казалось, она вот-вот выйдет из берегов. На поверхности виднелись ветки и палая листва. Дойдя до берега, лошадь испуганно заржала.
Гизела тоже побаивалась бурного течения, но в то же время она испытывала облегчение: если они ехали в правильном направлении, то эта река – Эпт, а значит, здесь проходит граница королевства франков. Если им удастся перебраться через эту реку, до Лана будет рукой подать.
Конечно, принцесса понимала, что переходить реку вброд опасно. Сильное течение может сбить с ног, к тому же они могут замерзнуть.
Руна спешилась, и Гизела последовала ее примеру. Сейчас это удавалось ей гораздо лучше, чем пару дней назад, когда она камнем шлепалась на землю. Похоже, девушка начинала приспосабливаться к трудной жизни. Но обретенная ловкость не поможет ей перейти реку…
Конь раздувал ноздри, всхрапывая. Руна озадаченно прошлась по берегу. Страх перед рекой, как и страх упасть с лошади, делал ее человечнее, но если бы Гизела могла выбирать, она предпочла бы, чтобы в Руне сейчас было поменьше человечности. «Вот бы она была демоном, который лишь своей волей может остановить бег воды», – подумалось принцессе.
Конечно же, северянка не могла этого сделать. Бурные реки пугали норманнов так же, как и франков.
Глядя на стремительный бег вод, Гизела вспоминала, как боялся брат Гиларий поездки в Сен-Клер-сюр-Эпт. Тогда им тоже пришлось перебираться через реку – собственно, через Эпт. Ее воды казались угрожающими, серыми, неистовыми, и брат Гиларий был уверен, что утонет: мостов через реку не осталось, их разрушили либо норманны, потому что франки устраивали на мостах засады, из которых нападали на их корабли, либо же сами франки, чтобы северяне не перешли через реку.
Но пусть мостов и не было, можно было воспользоваться мелью и перейти реку вброд, если знать, где не очень глубоко. Людям, сопровождавшим свадебную процессию, это было известно, и все, даже брат Гиларий, благополучно перебрались на другой берег.
Но ни Гизела, ни Руна понятия не имели, как это сделать. В конце концов северянка решила действовать. Схватив лошадь за гриву, она потянула животное к реке, жестом приказав Гизеле следовать за ней. Похоже, Руна не хотела преодолевать эту преграду на спине коня: если животное начнет брыкаться, они упадут в воду и утонут. Но если держаться за гриву, можно надеяться на то, что лошадь сумеет выбрать верный путь.