Дочь викинга
Шрифт:
Несколько недель спустя принцесса получила ответ – и не только. С тех пор Фредегарда постоянно посылала в монастырь серебро, ткани, еду, разнообразные подарки, полученные ею от короля. Она часто просила дочь приехать к ней в Шелль, но Гизела упрямо отказывалась, отвечая, что ей по душе новая родина, дарованная ей Господом. На самом же деле она чувствовала, что остаток жизни проведет в одиночестве. Не здесь был ее дом, ее родина. И все же Гизела не хотела встречаться с матерью, все еще видевшей в ней маленькую, беспомощную девочку. Как рассказать Фредегарде о том, что с ней случилось? Как умолчать об этом?
Переписываться
Благодаря дарам Фредегарды монастырь обогатился. Сюда приезжало все больше монахинь. Они считали, что Гизела родственница короля, а подарки воспринимали как доказательство ее высокого происхождения. Это стало одной из причин, по которой Гизелу сделали настоятельницей этого монастыря.
Ее жизнь была безмятежной. Новая аббатиса была спокойной, неназойливой и решительной. Она редко проявляла чувства и не поддавалась ни на какие искушения. Тело Гизелы оставалось слабым, до конца ее жизни оно расплачивалось за пережитые в юности лишения. Но тело ничего не значило в монастырской жизни, а дух принцессы был закален временем, проведенным вместе с Руной. Решение оставить сына с подругой, а самой отрешиться от мирской жизни было не напрасным.
За покой и безопасность, обретенные в монастыре, Гизела дорого заплатила – она никому не могла рассказать о своем горе. Принцесса носила печаль в своей душе. Она взвалила на себя этот груз и была исполнена решимости нести его в одиночку до конца.
И все же ее снедала тоска по сыну. Гизела представляла себе, как вырос Арвид, каким он стал, и тихо плакала, ведь Руна могла защитить ее малыша, а сама она никогда не сможет позаботиться о нем.
Первый снег растаял, и в селение пришел сборщик податей. Альфр, зная о его скором появлении, вернулся в деревню и долго торговался по поводу размера дани – как оказалось, успешно. Вместо четырнадцати мешков зерна Альфр отдал десять, вместо четырех поросят – двух, а вместо кур и вовсе отделался мешочком льняного семени и мешочком чечевицы.
Одинга была счастлива – когда землей владели франки, торговаться со сборщиками податей не приходилось. Она не знала, почему в этот раз все сложилось так удачно. Может, у норманнов не принято мелочиться, а может, Альфр был настолько сильным воином, что никто не решался с ним ссориться.
Но как только сборщик податей ушел, Альфра вновь потянуло в лес, к друзьям и кутежу. Одинга с облегчением попрощалась с ним. Малыши и Руна тоже были рады.
Северянка думала, что ею овладеет такое же беспокойство, как и Альфром, ведь она тоже привыкла к бродяжнической жизни. Но ей не было тесно и скучно в этом доме, пока Арвид подрастал, а у нее было вдоволь работы.
Даже в холодные зимние месяцы, когда не нужно было ни сеять, ни убирать урожай, ни молоть муку, Руна находила себе работу по дому.
Весной, когда снег смешался с грязью, Одинга решила на время оставить дом и пойти вместе с Руной в соседнее селение на ярмарку. Женщина уже давно там не была и не знала, живут ли в той деревне люди, но теплые лучи солнца пробудили в ней желание это выяснить.
Да, люди там жили. Каждую пятницу тут была ярмарка и в деревню сходилось много людей.
Одинга принесла с собой кур (те отчаянно вырывались и кудахтали) и свежие яйца и сумела обменять их на товары, принесенные горшечником и кузнецом.
На ярмарке обменивались не только товарами, но и последними новостями. Тут Руна узнала, что Роллон расправился с последними бандами разбойников и сейчас уговаривал франкских крестьян поселиться на юге его земель, потому что норманны все же предпочитали оставаться на берегу.
Шум толпы сводил Руну с ума. Она уже давно не видела так много людей в одном месте. Но ей нравилось, что никто не спрашивает ее о прошлом и о ее родине. Словно здешние жители хотели построить на руинах старой жизни новое будущее и понимали, что в стране, где войны больше нет, зато есть сильный правитель, можно начать все сначала.
С тех пор женщины постоянно ходили на ярмарку.
Когда снег полностью сошел, в воздухе сладко запахло весной, а зелень лугов украсили алые и желтые цветы, Руна стала больше времени проводить на улице. Арвид сидел в траве, глазея на пчел. Он уже научился ползать. И называл ее мамой.
Руна думала о том, что она обещала Гизеле рассказать Арвиду о его королевской крови. Она не решалась нарушать это обещание, но в то же время хотела оставаться его матерью. И потому однажды она выдумала высокородного франка, родственника короля, увы, давно павшего в боях, и сказала ребенку о том, что этот франк был его отцом. В тот же день она надела на шею Арвиду свой амулет.
Весна сменилась летом, и, когда становилось жарко, Руна шла в лес, жадно вдыхала запах земли, мха, коры и болота и чувствовала себя здесь, в этом опасном с точки зрения Одинги месте, как дома.
Северянка больше не хотела бродяжничать, как раньше, думая лишь о том, чтобы выжить, но в лесу можно было насладиться тишиной и отдохнуть от непрерывной болтовни Одинги. Иногда Руне казалось, что лесные звери и даже деревья ей ближе, чем весь род людской – за исключением Арвида.
Гизелы больше не было в жизни Руны, и она смирилась с этим. Но однажды – стояла осень, Арвид учился ходить, – в ее жизнь вернулся другой человек. Как и в прошлый раз, тогда, на побережье, он подошел к ней неслышно, будто возникнув ниоткуда.
Ей его возвращение показалось абсолютно естественным. Ему показалось абсолютно естественным то, что он отыскал ее.
Они оба не удивились.
Руна взяла Арвида на руки.
– Что ты здесь делаешь? – хрипло спросила она.
– Я был в Лютеции.
– Весь прошлый год?
– Нет, всего пару дней. Все остальное время я искал вас.
Арвид недовольно засучил ножками, и Руне пришлось опустить его на землю, где малыш увлеченно принялся вырывать траву и цветы.
– Почему ты не остался в Лютеции?
Таурин сделал шаг вперед. Северянка заметила, что его волосы поредели и подернулись сединой. На щеках Таурина пролегли глубокие морщины, борода отросла, а руки огрубели. Его ноги покрылись мозолями, спина сгорбилась. Но глаза оставались молодыми.
– Лютеция стала для меня чужой. Я никого там не знаю. Уже ничто не кажется мне знакомым. Это больше не моя родина.
Тоска в его голосе передалась и ей.
– А я… я больше не помню бабушкиного лица.