Дочь палача

Пётч Оливер

Это оказалось так просто. И как они раньше не догадались? Все время маячило у них перед глазами, а они просто не замечали! Магдалена представляла себе, как сообщит новость отцу. Она сжимала находку в руке. Знахарку уже сегодня могут освободить. Ну, может, и не освободить, но уж точно прекратить пытки и начать новое расследование. Магдалена была уверена, что теперь-то все обернется к лучшему…

Дубинка ударила ее прямо в затылок, и девушка рухнула наземь.

Едва она попыталась подняться, как почувствовала, что кто-то схватил ее за шею и вдавил обратно в грязь. Лицо оказалось в луже. Она попыталась вдохнуть, но в рот лишь

затекла жижа и грязная вода. Магдалена дергалась, словно рыба, брошенная на берег, но напавший крепко надавил ей на голову. Она почти потеряла сознание, когда ее внезапно подняли вверх. Кто-то заговорил ей в самое ухо.

– Ты и не представляешь, что я еще с тобой сотворю, палачиха. В Магдебурге я как-то раз отрезал одной девке груди и заставил сожрать. Хочешь такое, а? Но сначала я доберусь до твоего папаши, и ты, дорогуша, мне в этом поможешь.

От второго удара в глазах все потемнело. Она уже не чувствовала, как дьявол поднял ее из воды и поволок по откосу к реке.

Находка выпала из ее рук и, оказавшись на дне лужи, медленно скрылась в грязи.

Якоб Куизль боролся за жизнь обессилевшей знахарки, которую прежде пытал. Он очистил рану на голове и наложил повязку с дубовой корой, а распухшие пальцы смазал густой желтой мазью. То и дело палач вливал ей в рот какой-то настой из маленькой бутылочки. Но Штехлин было трудно глотать. Бурая жидкость стекала по губам и капала на пол.

– Что это? – спросил Симон и указал на бутылочку.

– Отвар из зверобоя, красавки и других трав, которых ты не знаешь. Он лишь успокоит ее, не более. Проклятье, хоть рану на голове промыли бы сразу! Она уже воспалилась. Отец твой – шарлатан проклятый!

Симон сглотнул, но возразить ему было нечего.

– Откуда у вас такие познания? Вы, по-моему, нигде не обучались…

Палач громко рассмеялся, пока осматривал многочисленные гематомы на ногах знахарки.

– Обучался, ха! Ваши безголовые доктора думают, что в своих стылых университетах доберутся до истины. Но там нет ничего! Только умные книжки, написанные умными людьми, которые списали все у других умных людей. Но настоящая жизнь, настоящие болезни – там, за стенами. Учись по ним, а не по книжкам. И толку тогда будет больше, чем от всей университетской библиотеки Ингольштадта!

– Но ведь у вас же дома тоже есть книги, – вставил Симон.

– Да, но какие книги? Книги, которые вы запретили или на которые не обращаете внимания, потому что они не сходятся с вашими закостеневшими познаниями! Шультет, Парэ или старый Диаскорид – вот настоящие ученые! Но нет же, вы пускаете кровь, разглядываете мочу, и продолжаете верить в ваши поганые четыре жидкости. Кровь, мокрота и желчь – вот все, из чего, по-вашему, состоит человек! Когда однажды мне всего один раз позволили сдавать экзамен в университете…

Он замолчал и покачал головой.

– Да чего я тут распинаюсь. Мне нужно спасти знахарку, чтобы потом ее же убить, и больше ничего.

Наконец Куизль закончил осматривать пленную. В завершение он разорвал кусок ткани на полосы, смочил их желтой мазью и обмотал ноги Марты, которые походили больше на одну сплошную гематому. При этом он беспрестанно качал головой.

– Надеюсь, я не слишком сильно ее покалечил. Но хуже всего рана на голове. В ближайшее время выяснится, спадет лихорадка или же усилится. Если усилится, то, боюсь, сегодняшняя ночь окажется для Марты последней. –

Якоб поднялся. – В любом случае нужно сказать Лехнеру, что показаний он сегодня уже не получит. Выкроим немного времени.

Куизль еще раз наклонился и подложил под голову знахарке еще немного свежей соломы. Затем он направился к выходу. Симон все еще нерешительно топтался возле больной, и палач нетерпеливо его окликнул.

– Большего мы сейчас сделать не сможем. Можешь в церковь сходить, молитву там почитать или еще что, я не знаю. А я пока пойду домой, посижу в саду, покурю и поразмыслю. Сейчас от этого больше толку.

Больше не оборачиваясь, он вышел из тюрьмы.

Когда Симон пришел к себе домой, отец его сидел в комнате перед кружкой вина и выглядел очень довольным. Он даже попытался улыбнуться, когда увидел сына. Симон понял, что отец выпил лишнего.

– Хорошо, что ты вернулся. Мне потребуется твоя помощь. У маленькой Марии, дочки Денглера, проказа, а Бихлер Зепп…

– Тебе не удалось ей помочь, – перебил его резко Симон.

Бонифаций Фронвизер взглянул на него непонимающе:

– Ты о чем?

– Ты не смог ей помочь. Ты оплошал и, оказавшись в тупике, послал за палачом.

Глаза старого лекаря сузились.

– Я за ним не посылал, господь свидетель, – прошипел он. – Так Лехнер захотел. Будь моя воля, этому шарлатану давно указали бы его место. Нельзя, чтобы безмозглые коновалы вроде него порочили наше ремесло. Врач без образования, смех да и только!

– Шарлатан? Коновал? – Симон с трудом сдерживался, чтобы не повышать голоса. – Да этот человек знает и умеет больше, чем весь этот ваш ингольштадтский сброд! Если Штехлин выживет, то это целиком и полностью будет его заслугой, а не потому, что ты пускал ей кровь или нюхал мочу!

Его отец пожал плечами и глотнул вина.

– Лехнер все равно не дал мне сделать то, что я хотел. Доверился этому шарлатану, который решил… – Губы его растянулись в улыбке. Он хотел примирения. – Деньги-то я все равно получил. И, поверь, если знахарка и не протянет долго, тем лучше для нее. Умрет она в любом случае. А так хоть избежит пыток и костра.

Симон поднял руку, словно замахнулся. Он сдерживался с огромным трудом.

– Ты – проклятый…

Договорить он не успел, в дверь яростно застучали. Там стояла Анна Мария Куизль. Она побледнела и запыхалась, словно бежала всю дорогу от Речного квартала до сюда.

– Як… Якоб, – проговорила она, запинаясь. – Он звал тебя. Отправляйся сейчас же. Я вернулась с детьми с реки, а он сидит там на лавке, как каменный. Я ни разу еще его таким не видела. Господи, надеюсь, что ничего ужасного…

– Что случилось? – крикнул Симон, на ходу хватая шляпу и плащ.

– Он не стал говорить мне. Но что-то с Магдаленой.

Юноша бросился бежать. Он уже не видел, как его отец покачал головой и осторожно запер дверь. Потом Бонифаций Фронвизер сел и снова взялся за кружку с вином. На три крейцера особо хорошего, конечно, не купишь, но оно, по крайней мере, помогало забыться.

Погрузившись в раздумья, Якоб Куизль спускался по Кожевенной улице к реке. До дома вдоль улицы осталось пройти всего сотню метров. Прежде он передал Лехнеру, что знахарка не сможет дать показания. Секретарь уставился на палача без всякого выражения, а затем кивнул. Он не стал упрекать Куизля, и вид у него был такой, словно он с этим смирился.