Дочь Клеопатры
Шрифт:
— А как же охранники? Они тоже ходят за нами по пятам.
— Эти не станут болтать, — вмешался Марцелл. — Мы им платим.
— То есть даете взятки? — воскликнул мой брат.
— Подумаешь, несколько лишних монет. И то иногда: когда я совсем продуюсь на бегах или наведаюсь кое-куда, где бывать не положено.
С этими словами он подмигнул Александру. Неужели имел в виду лупанарий?
У входа в цирк собралась большая толпа.
— Что там еще? — с досадой бросил Юба и начал проталкиваться к дверям.
Люди почтительно расступались.
— Опять воззвание? — выкрикнул он. — Кто это сделал?
Внезапно
— Когда его здесь повесили?
Человек, принимающий ставки, затрясся и помотал головой.
— Не знаю. Я заметил свиток утром, после открытия.
— И никто его не сорвал? Знаешь, как Цезарь карает людей, оказавших поддержку мятежнику?
— Это… это не поддержка, — начал заикаться несчастный. — Я-то уж точно здесь ни при чем.
— Тогда почему это все еще здесь?
— Не знаю. Я только принимаю ставки. Следить за входом — не мое дело.
Юба сорвал злополучную грамоту. Марцелл осторожно приблизился к нему.
— Можно взглянуть?
Я думала, нумидиец откажет, но он просто сунул воззвание юноше, и мы столпились вокруг. Новый папирус был написан тем же безукоризненным почерком, что и прежний, но его автор порицал человека, покушавшегося на Октавиана: дескать, кровопролитие порождает кровопролитие, и, дескать, господа имеют такое же право на долгую жизнь, что и их рабы. Напомнив читателям о поражении Спартака и о том, что пробужденная совесть сенаторов даст Риму неизмеримо больше, нежели самый крупный мятеж, Красный Орел осудил решение Цезаря наказать простой народ, обещая новые бунты, когда начнется голод. И еще было что-то написано про помощь рабам, отправленным на их родину за Ионическим морем… Но тут Юба отнял у нас воззвание.
— Достаточно. Пришли посмотреть на скачки — вот и смотрите.
И передал смятый папирус Галлии, которая ловко спрятала его в затейливо вышитой сумочке на боку. Меня всегда восхищали ее одежды, особенно эти расшитые сумочки. Никто из рабынь не удостаивался подобного, но ведь галльская царевна была любимицей Октавии.
Мы добрались до сидений, предназначенных для семьи Цезаря, и Юба вновь начал перешептываться с Галлией, а Марцелл пробормотал:
— Странно, как может этот мятежник бранить дядю и в то же время осуждать убийцу?
— Наверное, потому, что, погибни Цезарь, патриции пострадали бы меньше всех, — предположила я. — Богачи не останутся без еды, а вот рабам и вольноотпущенникам придется страдать от голода.
— Думаете, скоро и вправду начнутся бунты? — подала голос Юлия.
— Похоже на то, — проронил Марцелл, не отрывая взгляда от человека, принимавшего ставки. Как только толстяк посмотрел в нашу сторону, племянник Цезаря подозвал его и достал кошелек с деньгами. — Разразятся, но ненадолго. Едва лишь вольноотпущенники начнут голодать и раскаиваться в помощи Красному Орлу, как Римские игры всех отвлекут.
— Значит, тебе по душе наказание? — воскликнула я.
— Конечно нет. Но так думает мой дядя. — Передавая деньги, он хитро сощурился и сказал: — «Зеленые». Я слышал, у них новые кони.
— Верно. Двадцать аравийских жеребцов.
Александр улыбнулся, и мне пришло в голову, что это он раздобыл сведения.
— «Зеленые», — повторил брат.
При
— Мне везет, — объяснил он. — Скажите, а что такое Римские игры?
— Как, вы не знаете? — вскрикнула Юлия. — Это же величайшие на земле игры.
— У нас были свои собственные, — обронила я.
— Римские игры продолжаются целых пятнадцать дней. Колесничные гонки, состязания гладиаторов, театральные представления… — Девушка покосилась на Юбу. — Впрочем, на них мы, наверное, не пойдем.
— Полагаешь, Октавиан согласится праздновать после того, как на его жизнь покушались? — осведомилась я.
— Это не праздник, — возразил Марцелл. — Это традиция. Отменить игры — то же самое, что…
Он запнулся, подыскивая нужное слово, и Юлия подхватила:
— Запретить июль.
— Или взять и отказаться от сатурналий. И потом, народу нужно развеяться. В такие дни прекращаются все работы, а римляне носят при себе еду и цирковые подстилки.
— Что-что? — удивился Александр.
Марцелл указал туда, где зрители подстилали под себя толстые камышовые циновки.
— Не все скамейки обиты мягкими тканями, как наши.
Взревели трубы, ведущий дал знак начинаться гонкам, створки ворот были подняты, и колесницы с грохотом понеслись по беговым дорожкам. Юлия, Александр и Марцелл кричали до хрипоты, а я вновь достала чертеж, полученный от Витрувия. Да, он просил заполнить пустую гробницу, но при этом не очень-то верил, что у меня что-нибудь получится. Придется его удивить. Я создам такие эскизы, перед которыми невозможно будет устоять. Пожалуй, над мавзолеем работают и другие архитекторы, старше меня на декады, однако никто из них не был в Александрии, не видел чудес, сотворенных династией Птолемеев. Никто из них не учился в Муcейоне, годами не зарисовывал в свой альбом красивейших мраморных кариатид и лучшие в мире мозаики. Вооружившись чернильницей и стилем, я вдруг заметила, что Юба за мной наблюдает.
— Рисуешь новый Рим? — поинтересовался он.
— Это заказ.
— Ах, так тебе заплатили?
— Нет. Я просто хочу быть полезной обществу.
— Какое великодушие, и это в неполных двенадцать лет. — Нумидиец улыбнулся. — Скоро ты станешь раздавать хлеб вместе с Октавией.
— Я видела, как ты благодарил ее утром, — сорвалось у меня с языка. — Значит, подарок все же пришелся ко двору.
Юба поднял брови.
— Конечно. Это единственный сохранившийся портрет моего отца.
Я стиснула зубы, мысленно пообещав себе больше не поддаваться на его подначивания, и остаток дня старательно закрывала от нумидийца свои эскизы.
Глава десятая
На седьмой день без хлебных раздач в Субуре вспыхнули первые бунты. Никто, кроме Октавии, не удивился, когда люди принялись громить лавки, грабить разносчиков и поджигать таверны, хозяева которых отказывались подождать с уплатой. Пока мы сидели в триклинии, поедая дроздов и устриц под нежные звуки арфы, Субура бушевала, словно разъярившийся волк. Голодные толпы пожирали все, что встречалось им на пути, — кур, собак и даже котов. Когда на восьмой вечер наш ужин прервал солдат, явившийся сообщить, что плебеи выдали театрального лучника, я увидела в глазах Цезаря торжествующий блеск.