Дочь Клеопатры
Шрифт:
— Принеси мне новое веретено!
— Не ходи, — вмешалась Октавия. — Пусть сама берет все, что ей нужно. Тут недалеко.
Рабыня замешкалась. Повиноваться хозяйке значило еще больше разгневать Ливию. Но Галлия, не мигая, выдержала ужасный, грозящий карами взгляд. Когда стало ясно, что она не тронется с места, Ливию точно ветром сдуло.
Позже, когда мужчины вернулись, Юлия шепотом рассказала о происшедшем Марцеллу и Александру. На обратном пути к Форуму девушка снова с жаром произнесла:
— Представляете, а она —
Галлия шла вслед за нами в обществе нумидийца и Тиберия, благополучно забыв о том, что случилось в портике. Однако Марцелл покачал головой:
— Зря мама так поступила. Жди беды.
— Галлия — не рабыня Ливии, — горячо заспорила я. — Она вообще не должна быть ничьей рабыней.
— Но все-таки принадлежит моей матери, — вздохнул Марцелл. — И теперь она в большой опасности. Нельзя безнаказанно встать на дороге у этой женщины.
— А я понимаю Октавию, — подала голос Юлия. — Ей надоело, что Ливия корчит из себя единовластную владелицу Рима.
— Так и есть, — возразил Марцелл.
— Нет. Мой отец — хозяин! А Ливия просто шлюха, которой повезло с мужем.
Мой брат хохотнул, и я прикрыла рот, чтобы не рассмеяться вслух. Юлия озорно подмигнула мне.
— Давайте найдем разбирательство покороче и покончим с этим.
В этот день на Форуме слушалось только одно дело. Люди толпились вокруг подиума, откуда адвокат обращался к присяжным заседателям, которым и предстояло вынести окончательное решение.
— Ничего не видно, — пожаловалась дочь Цезаря. — Что вообще происходит?
— Двести рабов обвиняются в убийстве хозяина, Гая Фабия, — пояснил Юба.
— Гай Фабий? — ахнула Юлия и повернулась ко мне. — Помнишь? Тот самый, что высек мальчишек возле святилища!
— И что же, все двести — убийцы? — воскликнула я.
— Когда один из рабов лишает жизни своего господина, наказания не избежать никому, — бесстрастно проговорил нумидиец.
Внезапно Юлию разобрало любопытство.
— А нельзя нам как-нибудь подобраться поближе?
— Конечно, — сказал нумидиец, изогнув брови, и осторожно провел нас за помост, на котором рядами стояли рабы, скованные за шеи.
Отсюда мы наблюдали за спинами адвокатов, обращающихся к присяжным и к публике.
— Совсем еще юные, — шепнула я Александру.
Кое-кому из рабов не исполнилось и пяти лет; вряд ли они могли участвовать в преступлении. Я повернулась к Юбе:
— Неужели их в самом деле убьют?
— Разумеется. Если сочтут виновными.
— Как можно быть таким бессердечным?
— Это ведь не его забота, — вмешался Тиберий. — Что он, по-твоему, должен делать?
Защитник обвиняемых только что закончил речь, и его место занял адвокат покойного Гая Фабия.
— Вы слышали, — начал он громовым голосом, — душещипательные истории о рабах, которые якобы не могли принимать участие в убийстве. Женщины, дети, седые полукалеки… Но что они видели?
Зрители начали переглядываться,
— Что им известно, о чем они умолчали? Не заблуждайтесь, — гневно продолжал он, — между свидетелем и соучастником нет ни малейшей разницы. Мы не знаем, кто из этих негодяев стоял на страже, когда Гая Фабия удавили в собственной комнате, а потом нанесли ему дюжину ножевых ранений.
Публика заворчала. Сидевшие впереди на деревянных скамьях присяжные покачали головами.
— Пора наконец преподать урок, — торопливо продолжил защитник. — Около тридцати пяти лет назад точно такое же слушание закончилось казнью четырехсот рабов. В то время присяжные понимали, насколько необходимо донести до людей послание. Никто не дерзнет поднять руку на хозяина, зная, что будут наказаны все. И теперь это нужно решительно пресечь. Иначе кто будет следующим? Вы? — Его палец указал на пожилого мужчину, сидевшего на скамье, чья шея сгибалась под тяжестью золотых цепочек. — Или вы? — воскликнул он, глядя на молодого человека, облаченного в toga judex. — Забудьте все, что вам тут рассказывали. Да, нескольким юным рабам придется погибнуть. Но разве их жизни важнее вашей? Важнее, чем жизни ваших жен и детей?
Защитник сошел с помоста под неотрывным восхищенным взглядом Юлии.
— Что теперь? — прошептала она.
— Это все, — ответил Тиберий.
— И никаких обсуждений? — удивился Марцелл.
Зрители начали расходиться, и Юба тоже тронулся к дверям, обронив:
— До завтра — никаких.
— Сколько же дней протянется слушание? — осведомилась Юлия.
— Столько, сколько потребуется.
Девушка рассердилась:
— Что же нам целый месяц сюда ходить? Или два?
— Вряд ли, — сказал Тиберий. — Суды закрываются в ноябре-декабре.
— А кто решает, когда конец разбирательству?
— Присяжные, — подала голос Галлия. До сих пор она не проронила ни слова. Теперь же тихо прибавила: — Жаль бедных детей.
Назавтра никто не сетовал по дороге к Форуму. Даже Юлию и Александра судьба двух сотен рабов занимала сильнее, нежели скачки. Даже на улицах толковали про это слушание, и мне показалось, что людей возмущало не убийство, а ожидаемый приговор.
— Пятьдесят три ребенка, — возмущалась какая-то женщина из толпы. — Это несправедливо.
Хотя на место мы прибыли в то же время, что и накануне, слухи уже облетели Рим: помост и скамьи присяжных окружала тысячная толпа.
— Смотрите, как люди рассержены! — вырвалось у меня. — Теперь присяжные просто обязаны оправдать невиновных!
— Ничего они не обязаны, — возразил Юба, сопровождая нас к местам за помостом, предназначенным для почетных гостей. На сей раз понаблюдать за разбирательством явились несколько сенаторов. — Присяжные выносят вердикт, основываясь на справедливости (как они ее себе представляют), а не на мнениях разъяренной толпы.