Дочь Клеопатры
Шрифт:
— Она ведь была царицей, а не сестрой правителя.
— Думаешь, папа любил Октавию?
Ответить «нет» было бы жестоко, но эта женщина никогда не сравнилась бы с нашей матерью; я не могла представить себе, чтобы она мчалась на колеснице наперегонки с отцом по Канопской дороге или чтобы он подхватил победительницу на руки и начал кружить.
— Может, папу привлекала ее доброта? — предположила я.
Александр кивнул.
— У Марцелла такое же золотое сердце, правда? Между тем он, по-моему, первый красавец
У меня округлились глаза.
— Послушай, ты, надеюсь, не Ганимед? [11] Братишка сердито вспыхнул.
— Нет, конечно!
Я продолжала смотреть на него, но Александр задул светильник, и в темноте мне расхотелось продолжать беседу.
Принесенные поутру одежды оскорбили нас до глубины души. Александр недоуменно уставился на льняной церемониальный передник, а я нервно мяла в руках платье из бус, гневно спрашивая:
— Римляне ведь не думают, будто мы в Египте так одеваемся?
11
Ганимед — в греческих мифах прекрасный юноша, похищенный Зевсом на Олимп и ставший его возлюбленным.
Холмы за окном еще розовели в лучах рассвета, но, судя по долетавшему шуму, все обитатели виллы уже проснулись.
— Ну да, — без тени издевки ответила Галлия.
— Наши царицы носили такие платья тысячу лет назад. Сейчас в ходу шелковые хитоны!
— Но на египетских росписях и на статуях…
— Это делается нарочно, под старину, — терпеливо пояснил брат. — Я ни разу не наряжался в передник.
— Мне очень жаль, — промолвила Галлия, и ей нельзя было не поверить: в детстве галльской царевне тоже пришлось испытать это унижение на улицах Рима, — но такова воля Цезаря.
Взглянув на ее несчастное лицо, я не стала противиться, когда Галлия повела меня в купальню и помогла облачиться в платье. Однако стоило нам приблизиться к зеркалу, как к моему лицу прихлынула кровь. Бусы прикрывали только самое необходимое; с тем же успехом я могла появиться в городе полуголой.
Появилась Октавия — и всплеснула руками:
— Что на ней надето?
— Так велел Цезарь, — возмутилась Галлия.
— Девочку не повезут по улицам в этом виде, словно блудницу! — воскликнула ее госпожа и обратилась ко мне: — У тебя ведь была другая одежда?
— Шелковые туники и парики, — поспешила ответить я.
— Ты так наряжалась в Александрии?
— И еще красилась.
— Неси сюда все. — Октавия закатила глаза к потолку. — Уж лучше краска, чем это.
Под ее присмотром Галлия закрепила парик на моих волосах. Когда я показывала рабыне, как правильно провести сурьмой длинные черные линии от наружных уголков глаз, Октавия чуть нахмурилась. Галлию интересовало все до мельчайших подробностей: желто-красная
— Ты еще слишком юна для таких вещей, — строго сказала она. — Сотрешь себе кожу до дыр.
— Против этого есть особый крем.
Я показала коробочку, содержимое которой Хармион втирала в мое лицо по утрам. Галлия принюхалась и передала ее госпоже.
— И что, все женщины этим пользуются? — тихо спросила Октавия. — Хна, парики?
— В торжественных случаях, — ответила я.
Она посмотрела на Галлию.
— Римлянки тоже подкрашивают веки малахитом, хозяйка, — сказала та. — Просто не так ярко.
Вернувшись в комнату из купальни, я так и прыснула. Брат нарядился в длинный передник и золотой воротник-ожерелье, а немес, золотисто-синий головной убор фараона, занял место жемчужной диадемы. Александр посмотрел на меня и сердито скрестил руки на груди.
— Значит, тебе позволили переодеться в тунику, а я должен выйти в этом?
— Цезарь хотел, чтобы я показалась на людях в платье из бус.
— Как танцовщица? — ахнул он.
— Или продажная женщина, — прибавила я по-парфянски.
Октавия вежливо кашлянула.
— Нам пора в атрий. — Она с беспокойством одернула свою столу. — Брат готовится совершить жертвоприношение. Затем от Сената начнется шествие… — И с надеждой прибавила: — С вами ничего дурного не случится.
— Вы поедете на плоту за спиной Цезаря, — пояснила Галлия. — Плебеи побоятся его задеть и не станут кидать камни.
— А что они станут кидать? — осмелел Александр.
Галлия повернулась к Октавии, но та решительно покачала головой:
— Ничего. Вы будете очень близко от Цезаря. Я позабочусь об этом.
Мы с братом взялись за руки. В атрии Октавиан и Ливия объясняли Марцеллу с Тиберием, где будут их места во время триумфа. Правда, племянник Цезаря слушал вполуха, обмениваясь улыбками с Юлией. Стоило нам войти, как разговор оборвался. Агриппа и Юба перестали полировать клинки.
— Клянусь фуриями, вот это парик! — воскликнул Марцелл, приближаясь ко мне.
Все обернулись, а Юлия так и впилась в меня взглядом, полным нескрываемой злобы. Надо быть с ней поосторожнее, решила я.
— Где платье из бус? — осведомилась Ливия.
Значит, вовсе не Цезарь, а она лично желала меня унизить. Никто не ответил, и Ливия продолжала наступать:
— Где платье?
Галлия вышла вперед, заслонив меня.
— С ним произошла одна неприятность. Кошка решила, что это новая игрушка…
— Наглая шлюха. Вон с глаз моих!
Галлия отступила, но на ее место встала Октавия.
— Ливия, платье пропало.
— Лжешь! Я знаю, вы взяли его…
— Ты обвиняешь во лжи сестру Цезаря? — гневно вмешался ее супруг.
Жена пристыженно потупилась.