Дочь химеролога
Шрифт:
Хотя, почему «куда-то»? Зачем опять удивляться? Просто случилось то чего он ждал с самого первого момента появления здесь. И четкий, ясный взгляд в спину это подтверждал. Вернее… взгляды. Сгустившееся, напряженное ожидание, повисшее вокруг. Знакомые ощущения внутри. Все, что когда-то Даниэль чувствовал по отдельности, навалилось разом, заставляя застыть на месте от резкой судорожной боли, пронзившей все тело. Но он смог выдержать. А потом боль отступила. Только вот теперь Люцифиано надо было сделать самое сложное — повернуться. Чтобы услышать, наконец, ответ, на постоянно задаваемый себе вопрос…
…
Да,
Естественно, Люцифиано помнил его. Крис, последний оставшийся в живых житель деревни, на которую напала дриада. Даниэль нашел его в колодце, уже почти мертвого от переохлаждения и неспособного внятно рассказать о том, что случилось. Люцифиано это выяснил сам, по следам. А мальчик… да, как материал для химеры, не подходил совершенно. И жизненный цикл всего двухлетний получился. Но просуществовал их полностью, умерев у Даниэля на руках. Второй ряд, третий камень слева. Да, он помнил. «Что ж, значит, именно ты мне сейчас все выскажешь? Ну что, я готов!»
Вот Крис судорожно вздохнул, нервно поглядел назад, потом на Люцифиано и, слегка запинаясь, вдруг произнес совсем не то, что Даниэль ожидал услышать:
— А можно… нам тоже… называть тебя папа?!
После чего зажмурился, прижав резко сжатые кулачки к своей груди.
…
Люцифиано был готов ко всему, но этот вопрос оказался настолько неожиданным, что он на некоторое время даже потерял способность рассуждать, только молча переводя взгляд с одного ребенка на другого. И с все больше возрастающим удивлением осознавал и даже ощущал, что это единственное, что волнует стоявших перед ним детей.
Глаза почему-то сильно защипало, а по щекам потекли какие-то капельки. Чувствуя, что он больше не выдержит, Даниэль шагнул вперед, слегка помедлил, но затем решительно положил руки на плечи ребенка и изо всех сил стараясь, чтобы голос не задрожал, ответил:
— Конечно, мой мальчик… сынок, ты всегда… вы всегда имели такое право.
Потом, обведя взглядом остальных детей, продолжил:
— И простите, если сможете, что не догадался сказать об этом «тогда»!
Крис, широко распахнул глаза, постоял, затем со сдавленным, рвущимся изнутри возгласом: — Папа! — подался вперед, уткнувшись носом в живот Люцифиано и крепко обхватив его руками. Раздавшиеся судорожные всхлипывания, заставили Даниэля поднять ладонь и погладить старым, ставшим давно привычным движением его голову. В следующее мгновение он практически утонул в водовороте тел и оглушительном многоголосном хоре, который на разные лады и разными голосами повторял только одно, оказавшееся таким важным для детей слово.
Та, кого когда-то звали Регной
Давно она уже не плакала. Особенно «здесь». Слезы текли, не переставая, и желания их унять не возникало. Ведь плакать можно не только от горя, но и от радости. Пытаться втиснуться среди крутящихся вокруг
И еще. Пускай то, что вокруг, нереально, включая их тела, но удивительное ощущение восстанавливающейся связи никуда не делось. А значит, дополнительное удовольствие от общения таким способом тоже будет. Регна представляла себе восторг остальных детей, когда они это обнаружат.
Единственное, что омрачало происходящее — попытка кого-то неизвестного помешать увидеть папу. Прямо как тогда с Эли. Но сейчас они были все вместе, и сил хватило, чтобы прорвать блокаду и даже нанести небольшой урон этому существу, которое в результате просто сбежало, так и не показавшись из Тумана.
— Я и не подозревала, что он у нас такой… красивый! — услышала Регна сзади и не задумываясь, ответила, пытаясь не всхлипнуть:
— А то, это же наш папа!
При этом с непередаваемым удовольствием вслушалась в первый раз произнесенное, но уже такое родное и естественно сказанное слово. А потом пришло осознание. Ведь все там, а значит… и резко развернувшись, посмотрела на стоявшую за ней девочку. Розовое с белыми вставками платье чуть выше колен. Туфельки и длинные гольфы с красивым узором. Разноцветные глаза. Только вот волосы почему-то в районе шеи как-то странно обрезаны, даже немного неровно.
— Привет… Эли.
— Привет.
— Значит, ты тоже?
Девочка кивнула, поморщившись, потерла шею, затем поймала взгляд и чуть криво улыбнувшись, сказала:
— Голову отрубили.
Потом вдруг согнулась в низком поклоне.
— Прости меня, не смогла выполнить обещание.
— Нет, не надо, выпрямись! Даже ты неспособна изменить предначертанное.
— Предначертанное?
— Да, только сейчас я поняла, что уже тогда «это» начиналось. Слишком долго папа не считался с судьбой, чтобы потом можно было от нее уйти.
— Как-то непонятно, знаешь ли.
— Ну, поскольку мы теперь «по одну сторону», я могу сказать. Помнишь, ты спрашивала, почему мы не можем забыть нашего… папу?
— Да, было дело.
— Ну так вот…
Неожиданно Регна ощутила странное сопротивление. Нет, не «запрет» как раньше, но слова явно не хотели произноситься. Еще раз внимательно осмотрела девочку, постаравшись «увидеть». Привычно мелькнули образы, от которых слегка пробрало. Похоже, у них был не бой, а самое настоящее побоище. И конец впечатляющий. Вроде все так, но тогда почему?
— Слушай, а ты точно мертва?
— Э-э, с отрубленной головой долго не живут, знаешь ли.
— Странно. Наверно это из-за того, что ты особенная.
— Ре-егна…
— Все-все!
И с усилием преодолев это непонятное «нечто», она продолжила:
— На самом деле ответ очень простой. Нам было предназначено умереть. В этом возрасте.
— Кем предназначено?
— Судьбой естественно. Причем именно так и никак иначе. Я вот, например, умирала от неизлечимой болезни. И таких среди нас много. Кто-то от смертельных ран. А есть ребята, которые должны были, ну, чисто для примера, споткнутся, упасть и разбить голову о камень. Насмерть.