Добрый мир

Просекин Александр Ильич

людей. Вначале он заболел гриппом. Болел нетяжело и недолго, но после

болезни совершенно оглох — передалось осложнение на уши. После этого он

стал всего бояться:

открытых форточек, ветра и дождя, долгой ходьбы. У него вдруг

появилось убеждение, что сохранить, уберечь себя от болезней он может

единственным способом: как можно меньше тратить сил, сохранять их в себе.

Убеждение перерастало в манию. Он перестал ходить на улицу, перестал

суетиться

в домашних заботах; ходил по дому в валенках и в теплом свитере.

И никто: ни мама, ни врачи, ни Коля с Марией, не могли убедить его в

бредовости такого взгляда на вещи. Ему казалось, что все, родные и дальние,

дети и врачи, специально искушают его, доводя до болезни — Последней

болезни. Через полгода у него появилась сильнейшая одышка. Потом —

угрожающая сердечная аритмия. Как к ветерану войны к нему раз в неделю

приходил врач. Отец считал его главным своим врагом.

Коля на ослабевших ногах стоял у окна и смотрел на жену. Ему до

мельчайших подробностей, до полного ощущения того, что это происходит на

самом деле, представилось, как он ее бьет. Кулаком в лицо. Удар приходится

чуть ниже правого виска, во вздрагивающий завиток над щекой. Она не

понимает, что ее ударили, и, падая, с раскрытым ртом и остановившимся

дыханием удивленно смотрит на него... Слабея от жалости к ней и самому

себе, Коля откачнулся от подоконника и сделал движение к двери. И тут

наконец пришло расслабление. Он глубоко вздохнул и голосом, лишенным

всяких интонаций, как из старенького репродуктора-тарелки, деревянно

сказал: «М-да. Матрос ребенка не обидит». И уверенно шагнул к двери.

Нужно было выполнять данное Марии обещание.

Когда он входил в большую комнату, в кухне заплакала Люся. И почти

одновременно с ней из маленькой комнаты подал голос Алешка. Тот

развернулся во всю силу своих легких, и Коля изменил маршрут. Он прошел

дальше по коридору, в спальню, и остановился в ее дверях.

— Ты чего орешь, крокодил? — строго спросил он у Алешки.—

Потише нельзя, что ли? Переборки ведь лопнут!

Алешка мимо него побежал в кухню.

Коля вернулся в большую комнату, открыл шкаф и стал доставать

оттуда свои рубашки. Сходил в кладовку, взял чемодан. Подумал — и захватил

еще портфель. Он собирался быстро, но не лихорадочно. Ничто не летело в

чемодан как попало: вещи укладывались аккуратно и экономно. Он несколько

раз ловил себя на том, что удивляется собственному хладнокровию. Такого

поразительного состояния психики он не наблюдал в себе ни разу. Это можно

было бы назвать

раздвоением, если только не еще большим «раз...»:

растроением, расчетверением, распятием... Один быстро и точно действует,

второй, как врач, следит за его состоянием, а третий смотрит на обоих и

разевает рот от удивления.

Минут через десять он заставил себя сесть на диван и

сосредоточиться: что забыл? без чего он не сможет обойтись в первое время?

Взял «дембельский» альбом из шкафа и несколько фотографий домашних, из

ящика под телевизором. Выключил телевизор. Постоял еще перед книжным

шкафом и вытащил оттуда две книги: синий, большого формата, подарочный

том «Избранного» Александра Грина и «В одиночку через океан» польского

моряка Анджея Урбанчика. Потом достал военный билет и паспорт. Когда

Коля оделся и вынес в коридор свою поклажу, он объявил наконец Люсе и

Алешке смысл своих двадцатиминутных маневров.

— Эй, крокодил, иди сюда,— позвал он

Алешку.

Тот неуверенной походкой вышел из кухни и остановился возле

вешалки.

— Держи краба, Николаич,— протянул ему

Коля руку.

Алешка подержал.

— Мне надо уехать,— озабоченным голосом

сказал Коля.— Мама потом тебе расскажет.

Да я и сам к тебе на службу заскочу.— Он

помолчал. И чуть громче добавил: — Я пока буду у тети Маши.

Алешка кивнул и обернулся в сторону кухни. Там было тихо.

Коля откашлялся, прочищая горло, и чистым, чуть высоковатым

голосом еще громче сказал:

—

Салют работникам советской торговли!

На «салют» ему не ответили, и он быстро вышел за дверь. Выходя из

подъезда, он уже негромко, почти про себя, продекламировал маленький

отрывок из знаменитого стихотворения: «Темницы рухнут — и свобода вас

примет радостно у входа...» И лег на боевой курс.

Он шел со своими вещичками по городу, иногда останавливаясь,

иногда перекладывая из руки в руку портфель и чемодан, и настороженно

прислушивался к себе. Душа не рыдала. Из всех осознанных желаний самым

стойким было — побыстрее добраться до места. Но он упорно не садился в

автобус.

Мария встретила его без лишних вопросов. Забегала, закрутилась,

стала доставать чистый комплект белья, хотя было еще вовсе не так поздно;

потащила в кухню ужинать. Анечка смущенно улыбалась и тоже ничего не

спрашивала. К дяде Коле она никогда и ничего, кроме глубокого уважения и

какой-то робкой любви, не испытывала.

В кухне Мария достала из шкафа бутыль с рябиновой настойкой, и