Добрый мир
Шрифт:
Первое время Колю такие вопросы сотрясали. «Откуда он это берет?
— сатанел Коля.— Неужели моя семейная жизнь написана у меня на лбу?!
Или опять — «мужики говорят»?» Его поражала проницательность чужих
глаз, и временами он ненавидел своих коллег-соратников, этих болтунов,
шахматистов да чаехлебов. Но сатанинские настроения проходили. К тому же,
он заметил, делиться с Янкевичем было безболезненно: нахальное
любопытство того было в высшей
какого-то детского удивления перед незнакомой жизнью за ним не таилось.
Странным Коле казалось только то, что некоторые люди до седых волос
умудряются протащить в себе такие вот любопытные качества и ничего с
ними возраст не делает. Сидит себе такой переросток за дефектоскопом
ДУ-66, считает импульсы, болтает ножками — и шпарит считалоч-ку:
На златом крыльце сидели: Чита, Рита, Джан, Тарзан Да их маленький
пацан. Да Янкевич-лаборан...
4
Люся пришла домой в двадцать сорок две, усталая и раздраженная.
Алешка промышлял на кухне чем бог послал: на столе перед ним стояла банка
сгущенки, кусок булки и два-три кружка копченой колбасы. Коля с закрытыми
глазами лежал на своем любимом месте. По телевизору гоняли шайбу. Люся
молча переоделась, отругала Алешку за потоп в ванной, выгнала его
переодеться и загремела кастрюлями. Колю никто не трогал.
Минуты через две он услышал из кухни возмущенный Люсин голос и
громкий шлепок. Заплакал Алешка. Коля вскочил с дивана, на несколько
секунд замер и словно нехотя двинулся в кухню.
— Бока не болят?! — встретила его Люся дрожащим от едва
сдерживаемого гнева голосом.
— Иди в свою комнату,— спокойно сказал Коля Алешке. Он взял сына
за руку и вывел его из кухни. И снова вернулся.
— Ну неужели трудно было хотя бы картошку поставить?! — Люсин
голос набирал силу. Коля слушал.
— Да я разобью наконец этот чертов телевизор! Ты посмотри... Этот
по уши мокрый, голодный как щенок... Ну неужели трудно было накормить
ребенка! Я же не гуляла, в конце концов!
— Это мне неизвестно,— раздельно сказал Коля. Он помолчал, в упор
глядя на жену, и спокойно спросил: — Дальше что?
— Дальше? — тяжело дыша, переспросила Люся.— Дальше?! — И
окончательно сорвалась: — А дальше видеть тебя тошно! — крикнула она.—
Ты посмотри на себя, на кого ты стал похож: перевернется на свой диван — и
только видели его! Не надоело? И это вечное недовольство! Я уже видеть не
могу... То там кривая ухмылка, то там губы надует! И хоть бы
И кого из себя строит, чем недоволен?! Не могу больше!!
— Так-так,— приговаривал Коля,— так-так...— и ждал спасительного
расслабления. Когда слова полетят мимо, не задевая, когда станет на душе
пусто и безразлично и можно будет отмочить какой-нибудь фокус — отбить
чечетку, пропеть «гоп-ца-дри-ца-ца», послать воздушный поцелуй и
удалиться. Но расслабление не посещало. Наоборот, все внутри словно
раскалялось. Сердце забилось где-то под горлом, и стало трудно дышать.
— Так-так,— ворочал сухим языком Коля,— так-т-так...
— Видеть не могу! — кричала Люся.— Насовсем уже прирос к своему
дивану! Бог ты мой, ну хоть бы чем-нибудь занялся, хоть какие-нибудь марки
собирал... винные бутылки! Ну, на рыбалку бы с мужиками ходил, слова бы не
сказала! Царь природы, называется... Творец цивилизации!
— Ещ-ще п-претензии,— проговорил Коля, и голос его вдруг дал
сбой: «зии» он выговорил шепотом.
С того места, где он стоял, в окно был виден тротуар. В тусклом свете
подъездной лампочки мимо их окна проходили две женщины. Обе смотрели в
окно, и ему показалось, что они вывернут от любопытства шеи. Он подошел к
окну, ударил по открытой форточке, так, что едва не лопнули стекла, и рванул
навстречу друг другу шторы. Две петли на одной из них сорвались с крючков.
— Ещ-ще, в-выкладывай, п-пожалуйста,— с побелевшим лицом
повернулся Коля к жене.
И бедная Люся, всем нутром своим чувствуя, как на ее глазах рушатся
стены и все вокруг рассыпается в прах, эта беднейшая из Люсь, бог весть
когда и от кого унаследовавшая всю неукротимость несчастных российских
баб, вне себя от обиды и горя, довершила эту вакханалию ею же затеянного
разрушения:
— Ты кончишь точно так же, как твой отец!
Тебя ждет то же самое! Только тебя —
раньше! Тот хоть войну прошел, хоть после войны на работе
надсажался, а вы в своем курятнике только жиром заплываете со всеми
вашими
Калашниковыми да бутенками... Идиоты несчастные! Слоны
толстокожие!
Таких ударов Коля не испытывал никогда. И никогда не мог подумать,
что Люся на такое способна. Тема смерти отца была запретной у них во все
времена, все пять лет, запретной не только в этом доме, но и в доме Марии.
С отцом что-то случилось после шестидесяти четырех лет. Врачи
потом говорили, что это довольно редкое заболевание психики пожилых