Добронега

Романовский Владимир Вячеславович

— Может и так. Но что же делать?

— А разве нужно что-то делать?

— Ну как же. Он ведь…

— Что?

— Оскорбляет… святыню…

— Чем же?

— Тем, что лезет.

— У тебя, дьякон, дел сегодня совсем нет?

— Как же нет? Много дел. Император возвращается.

— Так тебе есть чем заняться? Помимо ситуации с тем, который лезет?

— Есть.

— Займись.

Дьякон постоял, посомневался, поклонился, и пошел прочь из кабинета. У двери он остановился.

— И все-таки…

— Да?

— Может, позвать охрану?

— Обязательно, — сказал патриарх. — И в Киев еще надо бы сообщить, пусть шлют подкрепление. А то если каждый начнет лазить да змеев пускать…

совсем страх потеряли…

— Но все же, Патриарх…

— Не серди меня, дьякон. Мне нужно приветственное слово Базилю говорить, я как об этом подумаю, у меня язык деревенеет. Ужас, как мне Базиль наш опостылел. Может, ты скажешь? Ты скажи!

— Это не входит… в обязанности.

— В мои ведь тоже не входит, а надо. А змеепускателей ловить, наверное, входит — а не надо. Постигаешь?

— Постигаю.

— Ну вот и иди.

Дьякон вышел. Патриарх поднялся со скаммеля и представил себе, как он подходит к Буколеону, как останавливается, как видит Базиля, и стало ему тошно. Пойти, что ли, купить змея, забраться к куполу, да запустить? О! Мысль! На змее написать крупно — «Приветствую тебя, о Базиль!» И всё. Патриарх грустно улыбнулся.

* * *

Ладья императора с эскортом показалась на горизонте в три часа пополудни.

Годрик, сердитый, мрачный, прятался за перилами у самого купола. Он заметил ладью первым в городе и ему стало тоскливо — возможно, скоро придется пускать змея. Ладья двигалась неспеша.

Город совершенно не нравился Годрику. Слишком много больших каменных сооружений, слишком пестрая и бесстыжая толпа на улицах, шум, лошади кругом, цены высокие. Чувствовалось, что охотничьи традиции здесь слабые и примитивные.

Пропащий я человек, подумал Годрик. Вытащив из сапога нож, он попробовал пальцем острие. Единственное оружие. Змей лежал в сложенном виде у ног. Прибьют меня здесь, как не было, подумал он. Памяти не останется. Эх, жизнь!

Он потрогал рукой перила. С мрачной злобой, работая острием, он нацарапал на перилах «Годрик был здесь». Полюбовался. И начал собирать змея. Было мало места, и это мешало.

* * *

За четыре часа до этого Хелье, закинув походный мешок за плечо, пошагал к Тибериевым Воротам, которые находились в юго-восточной части городской стены. При дневном свете город выглядел еще более великолепным, чем ночью. Особенно поражали таверны, траттории, корчмы, кроги — день был теплый, даже жаркий, и столики и лавицы выносили и ставили прямо на улице. Профессионально улыбались посетителям чашники, одетые в специальные балахоны, в каждом кроге своего цвета. Столики чистые, посетители красиво одеты, архитектура прелестная, с выдумкой — арки, фронтоны, портики, балюстрады. Что еще нужно начинающему эпикурейцу? А ведь я, судя по всему, эпикуреец, подумал Хелье. Я бы возле такой таверны, на солнышке, сидел бы днями напролет, беседовал бы с другими посетителями, тянул бы то вино, то пиво, почитывал бы фолиант какой-нибудь. Эх. Не будь Мария княжной, я бы ее сюда привез, и жили бы мы с нею вместе до глубокой старости. В театр бы ходили.

О театре он подумал потому, что оказался рядом с одним из четырех театров Константинополя. Над входом красовались барельефы, изображающие маски. Внутри, подумал Хелье — амфитеатр, небось, сцена, восторженная публика, актеры, идет представление. Интересно, бывают ли представления во время дождя? Или делают перерыв и ждут, пока дождь кончится? Жалко, что времени мало, а то бы я все это разузнал. Какая тут плата за вход?

Он вздохнул и зашагал дальше.

Еще одна интересная деталь — большое количество радостных лиц на улице. Радость — сестра надежды. Константинополь: город надежд. Многие надежды, конечно же, рушатся, но тут же появляются новые.

Вообще приятно, когда много людей вокруг, и часть их радуется. Все-таки люди не должны жить разрозненно. Отшельники не правы. Хотя, кто его знает — может, иногда от толчеи нужно отдыхать?

Очень красивые, мощные, высокие дома, с выдумкой построены. Римский стиль, но и местная окраска есть — пестрее всё, праздничнее, несмотря на изящество линий, на резные архитравы, на колонны — вот не припомню, какого ордена, дорического? коринфского? Дьякон мне объяснял когда-то разницу, да я подзабыл с тех пор. А под ногами — отшлифованные камни, теплые.

Вот идет красивая пара, он и она. Он чуть старше, она чуть практичнее, но они рады присутствию друг друга, и наверное им все время очень хочется остановиться и обняться. Может, они свернут в какой-нибудь закоулок и обнимутся. А вот стоит какой-то, хвой его знает, философ, не философ, что-то он такое себе придумал и восхищается придумкой, глаза сверкают, но не смотрят, погружен в себя. А вот торговка спешит на торг с торбой — радостная, разодетая как кукла, смешная. Вот марширует вояка — гордый весь, а сверд такой тяжелый, что кроме как рубить наотмашь — ни для чего не годится. И тоже чему-то рад. А вот явно член городской администрации, под мышкой дощечки, озабочен. Ну, эти никогда ничему не радуются, разве что несчастьям коллег. А вот художник. Нет, действительно художник — стоит с дощечкой и что-то украдкой рисует, может, лица прохожих? Два дьякона спорят. О чем? Поди ж ты, греческий я плохо понимаю, но, вроде, о теологии. У нас в Сигтуне дьяконы спорят о том, кто кому сколько должен. Потому и народ дикий. А вот девочка лет двенадцати просто радуется солнцу. До чего прелестный город, хорла еть!

Один из прохожих заинтересовал Хелье своим видом. Одет прохожий был в ниспадающее прямоугольное. Волосы его, неприкрытые, иссиня-черные, стрижены были коротко, а борода свисала до уровня пупа. Цвет кожи — светло-коричневый, но не загарный, а, очевидно, врожденный. Нос толстый, чем-то отдаленно напоминает носы межей. Глаза глубоко посажены и округлы.

Араб, понял Хелье. Здесь же под боком халифы. Да, ничего себе.

Он остановился, чтобы посмотреть вслед арабу, и к нему тут же обратились по-гречески заискивающим тоном. Хелье обернулся. Перед ним стоял нищий и что-то просил. Хелье сунул ему в руку монету. Нищий монету взял, спрятал, но продолжал просить. Хелье пошел своей дорогой, но к нему присоединились еще двое нищих и затруднили движение. Хелье дал каждому по монете. Они еще некоторое время следовали за ним, но вскоре отстали.

В следующем квартале путь ему загородил еще один нищий, по виду — из варангов.

— Земляк! — действительно, варанг, по-шведски говорит. — Земляк, не обессудь, а! Три дня я ничего не ел! Я кровь проливал за Олофа, Ярислифа, и Базиля, а теперь мне негде жить.

— Пошел в хвиту, — зло сказал Хелье и проследовал напрямую, положив руку на поммель.

Нищий варанг тут же отстал. Хелье стало стыдно. Он повернулся, догнал варанга, от которого пахло перегаром и затхлым потом, и дал ему золотую монету. Варанг несвязно его поблагодарил.

Какое мне дело, думал Хелье с досадой, шагая на юго-запад, правду он говорит или нет. Я не судья, не вершитель судеб, не Бог — мое дело дать, или не дать, когда меня просят. А сам этот пьяный боров, ежели соврал, так это меж ним и Богом все, пусть он Богу объясняет, сколько дней он не ел и за кого чего проливал, и стоила ли игра теперешних его барышей. И ежели вспомнить, откуда у меня у самого деньги есть… честно говоря, и вспоминать не хочется. Мария италийский браслет подарила за то, что я к ней в окно влез, а я продал его межам. То есть, яванову отцу, через Явана. Что честнее — просить, как этот варанг, на улице, или лазить в окна?