Добро Наказуемо
Шрифт:
— Соня, ты видишь? Мир тесен. Надо же.
Прозвенел звонок и старушки, попрощавшись, устремились в зал.
Марина тоже пошла в зал, нашла своё место и села. Она подумала о том, что в отличие от того первого раза, когда в зале университета она с трепетом и сильным волнением ожидала выхода отца на сцену, то сейчас она совершенно спокойно ждёт выход*поэта* Раевского, никак не ассоциирующимся с её отцом. Она удивилась такой метаморфозе, произошедшей внутри её. Марина оглянулась в зал и увидела, что зал, рассчитанный на 220–250 мест не заполнен, и понимая, что Раевский приехал в Германию за заработком, и учитывая дешевизну билетов,
На сцену под аплодисменты вышел пожилой, стройный мужчина, в безукоризненно лежащим на нём светлом костюме, и Марина отметила, что когда-то тёмный волос почти не поредел, но стал белым, и это не портило поэта, а по-своему украшало. Лицо постарело, и кое где появились морщины.
Раевский обратился к зрителям:
— Здравствуйте, друзья! Разрешите я буду так вас называть.
Товарищи — уже архаика, хотя слово само по себе замечательное, а господами мы ещё себя не чувствуем. Хочу посоветоваться с вами и построить сегодняшнее выступление следующим образом: первые час двадцать минут я буду читать свои новые произведения. Потом небольшой, 10–15 минут перерыв и, примерно, полчаса я буду читать стихи по вашим заявкам. И в оставшихся полчаса, может чуть больше, чуть меньше я отвечу на ваши вопросы. Согласны?
В зале раздались возгласы одобрения и аплодисменты.
Раевский начал читать отрывок из новой поэмы о Руси, над которой то светило солнце, то небо закрывали тучи, а то и наступала ночь, полная страхов и призраков. Читал он в своей всегдашней манере — нараспев и чуть покачиваясь, как он сам говорил, вроде еврея во время молитвы. Когда он читал, как во время нашествия последней чумы, пришедшей с запада, живых людей закапывали тысячами в Бабьих ярах, и сжигали в печах Освенцима, в зале раздались всхлипывания. В конце этого отрывка, он стал на колени перед жертвами и просил прощения за то, что не только повинны злостные западные микробы в этом несчастье, а и свои, выращенные на родном молоке и сале.
Ползала уже рыдало, и у Марины на глазах тоже появились слёзы. И в этот момент она была счастлива, что этот человек, с такой большой и красивой душой, умеющий сострадать — её отец. Она благодарила бога, что попала на встречу со своей гордостью, ещё не сознавая, что встреча эта очень коротка.
В зале разразились такие аплодисменты, каких этот театр не слышал никогда. Поэт снял пиджак, повесил его на спинку стула и продолжал читать стихи, вызывающие иногда смех, иногда слёзы, но чаще грусть, связанную с уходящей жизнью. Наверное, поэт, зная контингент, посещающий его выступления, подбирал специально стихи, трогающие душу стариков, а может и сам, являясь далеко не молодым человеком, всё больше задумывался о вечном, и стихи писались соответствующие. В награду он получал аплодисменты, и находился, что называется, в ударе. Люди, сидящие в зале, загипнотизированные большой поэзией, не почувствовали пролетевших полтора часа, и в вестибюле, во время перерыва только и слышались похвалы и радость от получаемого удовольствия. Многие сетовали на то, что молодёжь равнодушна к стихам, и вообще к литературе, и как всегда, что она не такая, какими были они. Ей только подавай буги-вуги, и кино не такое, и всё не так.
— Ушло, ребята, наше время, говорил седой полный человек, окружающих его друзей, таких же стариков, как и он.
— А может мы ушли от времени? Ну, как сошли с поезда, и остались на перроне, а он уехал.
— Возраст, брат, такая штука,
— Причём тут, Веня, возраст? Ты, доктор наук, чем занимаешься?
Хорошо ещё, что в шахматы ходишь в парк играть, а Женька, толковый человек, сидит возле своей толстухи и постепенно деградирует.
— А что ты Вова, прикажешь нам делать?
— Продолжать заниматься своим делом, загружать себя максимально.
Ты посмотри, Раевский твоих лет, а продолжает писать. Да ещё как?!
— Всё, пошли в зал, сейчас начнётся второе отделение.
Зрители расселись по местам, а Поэт не появлялся. Сначала в зале было тихо, потом начали переговариваться, строить всякие догадки, кто-то предположил, что может ему стало плохо, и на сцену вышел организатор концерта и сказал, что бы никто не волновался, с поэтом всё в порядке, просто получилась накладка, и он сейчас выйдет продолжать своё выступление.
А накладка произошла следующая. Перед концертом, этот самый организатор, передал Раевскому письмо. Владимир Сергеевич положил его на стол, рассчитывая прочитать позже, мало ли какие письма ему пишут почитатели, и просто знакомые. Это раньше их было море, а сейчас тоненький ручеёк.
После первого отделения он зашёл за кулисы, а потом в большую, на несколько человек грим-уборную, стащил с себя мокрые насквозь рубаху и майку, помылся до пояса и полураздетый уселся за стол в плетёное кресло и попросил включить вентилятор. Минут пять посидел с закрытыми глазами, потом встряхнулся, как бы сбрасывая усталость и потянулся к блюду, на котором лежала разная снедь. Марк, шоу-бизнесмен и организатор концерта, взял в руки бутылку и сказал:
— Владимир, может сначала десять капель коньячку?
— Чуть, чуть, — взяв в руки высокую рюмку сказал Раевский и пальцем показал сколько наливать.
— Ну, что ты, это же не внутривенно!
— Остальное потом. Нужно быть в форме, — ответил на шутку вполне серьёзно Раевский, закусил ананасом и потянулся к конверту.
— Поешь, Владимир, «московская» колбаска, специально заказывали, знаем, что ты не любишь немецкие колбасы.
Раевский вилкой поддел запечатанный конверт, положил в рот кружок колбасы и начав читать, перестал жевать. Марк, налил себе полную рюмку коньяка, выпил, положил в рот сразу три кружочка колбасы и глянул на Раевского.
— Владимир, что с тобой, на тебе лица нет?! — полепетал Марк, шепелявя из-за непрожёванной пищи.
Лицо, шея и тело Раевского покрылись бурыми пятнами. Он смотрел в письмо, как сомнамбула, затем откинулся на спинку кресла и начал бледнеть.
— Владимир, срочно выпей рюмку коньяка, он расширяет сосуды.
— Ничего не надо, сейчас я отойду.
— А что в письме?
— Ничего. Это касается только меня. Пора выходить уже.
— Подождут. Приводи себя в порядок, оденься.
— Да, да. Кто тебе передал это письмо?
— Ольга, распространительница билетов.
— Ты можешь её позвать?
— Она уже ушла. А что? Я её накажу, что она взяла для передачи письмо.
— Нет, не смей. Наоборот, скажешь ей спасибо. Марк, пойди, скажи зрителям, что я сейчас выйду к ним.
Раевский одел свежую рубаху и майку и вышел к зрителям. Его встретили радостными аплодисментами. Когда они стихли, поэт обратился к зрителям:
— Дорогие друзья, извините меня, но у меня будет просьба к человеку, передавшему мне письмо перед концертом, остаться в зале или зайти ко мне. Я искренне прошу сделать это.