Добро Наказуемо
Шрифт:
"Нет страны на свете, краше родины моей". Хорошая русская песня наталкивала на нехорошие мысли о постоянной лжи, в которой она раньше жила. Но машина выехала на автобан N3 и некогда стало отвлекаться на посторонние мысли. Первый немецкий автобан нёс на себе тысячи машин и было удивительно видеть, как маленький "Фольксваген Жук" ехал по трёхполосной трассе рядом с гигантской фурой. Марина первое время боялась такие фуры обгонять, думая, что эта громадина может неожиданно свернуть и раздавить её небольшую машину. Но она постепенно привыкла к дисциплине водителей и ехала спокойно в громадном потоке
Приехав в Дюссельдорф, оформилась в гостинцу в центре города, поставила машину в подземный гараж и пошла прогуляться по городу.
Марина впервые ходила по улицам столицы самой промышленной земли Германии — Нордрейнвестфалиии. В городе сохранились старинные кварталы, которые сумели восстановить после войны, а весь город представлял собой послевоенные унылые постройки. И только в последние годы строились прекрасные здания из стекла и металла.
Когда-то деревушка, стоящая на маленькой реке Дюссель, соединилась с другими населёнными пунктами и выросла в громадный город, дошедший и перешагнувший одну из главных европейских рек Рейн. Сейчас широченная набережная украшала город и стала местом прогулок и отдыха горожан.
Погуляв по городу, Марина вернулась в гостиницу, приняла душ, пообедала в ресторане и прилегла отдохнуть Хотела уснуть на часок, но сон не шёл, и она, чтобы настроить себя перед концертом на поэзию, достала томик стихов Раевского и стала читать.
Томик отпечатали давно и первая его часть состояла из патриотики, восхваляющей самый передовой строй в мире. Марина понимала, что без таких стихов в СССР не мог печататься, а значит публично состояться ни один поэт. Бродскому поэтому пришлось покинуть страну. Но лирика Раевского была замечательна.
Особенно трогали Марину три стихотворения, написанные Раевским, датированные 1961-м годом, годом его близости с Анной, вспоминающейся в одном из них:
"*Девчоночья фигурка металась возле сетки,* * Мячей не пропускала упругая рука.* * Вся светом озарённая, высокая и стройная,* * В своей юбчонке белой видна издалека*."
В другом описывались драматические события 1905 года, связанные с броненосцем «Потёмкиным», знаменитой лестницей и Одессой, аллегорической фигурой, отвергнувшей всех претендентов на сожительство, и признавшей законным только брак с большевиком.
В третьем автор признавался в любви к прекрасному городу, который любили многие писатели, поэты и музыканты. Это стихотворение часто читала со сцены Марина в годы своей студенческой молодости. Она вспомнила то прекрасное время и взгрустнула, что его грубо прервали мерзавцы, сломавшие её жизнь.
Полистав ещё немного томик стихов, Марина стала собираться на концерт. Она достала из чемодана брючный костюм и белую кофту и прогладила их портативным утюжком, который возила с собой. Когда оделась, посмотрела на себя в зеркало. Оттуда на неё смотрела красивая женщина в бордовых брюках и более светлом красном коротком пиджачке и белой кофте. Чёрные тупоносые туфли подчёркивали костюм и делали его более строгим. Марина приблизила лицо к зеркалу, и, о, Боже, обнаружила у себя несколько седых волос. Она никогда не переоценивала своей внешности и никогда не уделяла ей чрезмерного внимания, так как в этом не было необходимости, повышенное внимание парней, а затем и мужчин приучили её к мысли о том, что она и так хороша. Никогда кроме губ
Перед входом в помещение стояли два полицейских с автоматами, недалеко стоял полицейский автомобиль. Мало того, всех проходивших внутрь пропускали через металлоискатель и просили открывать для осмотра сумки. Из-за этого создалась небольшая очередь и одна пожилая женщина спросила у другой:
— Бетя, в чём дело. Мы же не в Флюггафене (аэропорту).
— А Вы, что, Соня, не помните, что недавно в метро какие-то сволочи совершили теракт, направленный против евреев?
— Но на концерт могут придти не только евреи.
— Соня, что вы такое говорите? Посмотрите вокруг себя.
Марина невольно оглянулась и увидела почти одних пожилых людей с типичными еврейскими чертами.
Марина спросила молодую женщину-контролёра:
— Вы Оля?
— Да, я Оля. Вы хотели передать письмо?
Марина достала из сумочки письмо, отдала Оле, поблагодарила и вошла в помещение.
В вестибюле небольшого театра, зал которого арендовали для концерта, молодёжи почти не было. Марина подумала, что пик популярности поэта прошёл, и сейчас пришли его послушать люди, чтобы вспомнить свою молодость, подышать атмосферой той старой жизни. Но и атмосфера осталась только в их воспоминаниях, когда в пятидесятые-шестидесятые годы люди с жадностью вдыхали ветер свободы, принесенный ХХ съездом и громадные залы не вмещали всех желающих послушать выступления Ахмадулиной, Вознесенского, Евтушенко, Окуджавы, Раевского, Рождественского и других.
Марина ловила на себе любопытные взгляды, к которым она обычно привыкла, и подумала, что не нужно, наверное, было одевать яркую одежду, но увидела, что все люди одеты празднично, нарядно, как будто они пришли в оперный театр. Немцы одеваются значительно скромнее, а молодёжь даже расхлябанно.
На стенах висели фотографии актёров театра, сцен из спектаклей, и Марина принялась их разглядывать. К ней подошли две женщины, которые стояли перед Мариной в очереди, и одна из них обратилась к Марине:
— Скажите, пожалуйста, Вы из Ленинграда, то есть из Санкт-Петербурга?
— Нет.
— Из Москвы? Мы Вас где-то видели.
— Я из Одессы.
— Видишь Соня, а я тебе что говорила, — повернулась она к своей напарнице, — а вы артистка? — опять спросила Марину.
— Нет, откуда вы взяли?
— Мы думали, что видели Вас кино. Соня сказала, что Вы играли Мальву.
— Нет, её играла Ритенбергс, рижанка, жена Урбанского.
— Извините, а Вы еврейка?
— Бетя, прекрати!
— А что тут такого я спросила? Вы такая красивая.
Марина засмеялась.
— Нет, я русская, но хочу Вас успокоить, что к евреям я отношусь хорошо. У меня много было соучеников и друзей евреев. А профессор Габинский спас жизнь моей дочери. Я ему безмерно благодарна.
— Габинский? Девушка, мы из Кишинёва, знаете, рядом с Одессой?
— Конечно, знаю.
— У нас там жил знаменитый профессор, о нём писали в газетах, что он знает много языков, чуть не сто. Еврей, и тоже Габинский. Может, родственник Вашему врачу.
— Это его сын.