До последней капли
Шрифт:
Толя оторвал глаза от вскрытого капота и как-то странно взглянул на своих товарищей. Без чувства вины.
— А вы знаете, что я вам скажу, мужики. Это не я виноват. И не мотор.
— А кто, черти тебя задери! Папа римский? Или задница зловредной старухи Фортуны? Не имей привычки валить свои грехи на других. Мы не верим в роковые стечения обстоятельств. Но верим в безалаберность и разгильдяйское отношение к делу конкретных людей!
— Нет, вы меня не так поняли. В моторе кто-то копался.
Все насторожились.
— Как это копался? Слесарь, что ли?
— Слесаря
— Ты хочешь сказать, что кто-то так хитро сломал мотор, что он остановился именно там, где угодно было злоумышленнику?
— Именно это я и хочу сказать.
— А это возможно? Хотя бы теоретически.
— И даже практически. Если в пределах плюс-минус полкилометра. Старики переглянулись.
— Ты понимаешь, что говоришь? Это означает, что… Это означает!..
— Перестань жевать сопли. Говори то, что есть. Это означает, что наш план был известен противнику. Причем заранее известен! И ничего другого. Умная кошка играла с безмозглыми мышами в «кошки-мышки».
Высказанная вслух мысль была так страшна и так безнадежна, что старые разведчики отключились от происходящего на несколько минут. Каждый думал о своем. И об одном и том же.
О том, что они зря ввязались в эту безнадежную игру. Что старость, видно, еще чем-то, кроме физической немощи, отличается от молодости. Что все их маскарадные переодевания и слежки-пряталки были смешны и наивны, как детская игра в войну. Что они глубокие старики, а не разведчики и место им на теплой печи, под тулупом, а не в чистом поле с боевым оружием.
— Нас подставили, а мы как последние идиоты подыграли. И даже ничего не заметили до последней минуты. Грустно, деды. И противно!
— Да. Верно говорят, каждому возрасту свои развлечения. Нашему — внуки и домино во дворе.
— Что теперь делать будем?
— Искать автобусную остановку и ехать домой!
— Но Сан Саныч? И заложники?
— На Полковника я, может, и плюнул бы. Он знал, на что шел. И нам не сказал. А вот заложники…
— Похоже, надо вызывать милицию.
— Вряд ли мы этим чего-нибудь добьемся. Если они так хорошо все просчитали, то наверняка предусмотрели и этот наш ход. Милиция, может быть, и приедет, но что найдет? Заложников в лагере нет, случайно оказавшиеся там бандиты безоружны и обаятельны, и у каждого на руках документ, что он пионервожатый или из персонала.
А вот мы не пионервожатые, не пионеры и даже не безоружные прохожие. Мы банда вооруженных до зубов пенсионеров-маньяков, замысливших массовый захват заложников и угон в Тель-Авив трех вагонов пригородной электрички. Как вам такая версия?
— Хорошо они нас подловили! Не дернешься. Куда теперь эти стволы девать? В канаву ссыпать? Так найдут. И пальчики на них найдут! И сличат. От мать твою, влипли!
— Может, капитулировать? Может, сдаться на милость победителя? Вдруг удастся поторговаться?
— Я бы, может, и сдался, только кому? К нам никто не подходил и руки поднимать не просил.
— Погодите, погодите.
— В принципе верно. Без присмотра они нас оставить не могли. Кто-то должен был нас пасти. Всю дорогу. В том числе и здесь. Надо же им отслеживать ответные наши ходы. Вполне возможно, что в этом задействована и та иномарка. В принципе очень удобно.
— Может, вступим в переговоры?
— В переговоры? С этим дерьмом? А не запачкаемся?
— А если родная милиция нас со всеми этими пушками-пистолетами повяжет, мы чистоту соблюдем? Не запятнаем ружейной смазкой белизну полковничьих мундиров? О чем ты говоришь? Сидя по уши в г…, о чистоте не рассуждают. Раньше надо было думать. До того, как в яму заныривать. Надо идти. И торговаться.
— А если не торговаться? Если попробовать силовыми методами?
— Для силовых у нас сил нет. Мы уже пробовали силовыми…
— Все, осточертели вы мне все! Игры эти ваши подростковые в войнушку! Три дня как куклы на ниточках болтались и снова туда же. Не могу больше, — неожиданно вскричал Семен и, размахивая руками и что-то выкрикивая, направился прямо к иномарке.
— У меня внучка там… Полковник… Сыт по горло… Хватит… Сколько еще можно…
— Надо его остановить, — заволновался Михась.
— Не надо его останавливать. Пусть идет. Он больше всех завязан в этой истории. Мы ради него во все это влезли. Это его внучка. Ему и решение принимать.
— Надоело… Надоело… — бормотал Семен, приближаясь к машине. — Хватит экспериментов.
Остановился возле шикарной иномарки. Стукнул в стекло.
— Эй вы там! Откройте! В машине молчали.
— Откройте! Открывайте, я сказал! — стучал и бил в дверь ногой Семен, и по щекам его поползли слезы. — Я знаю, что вы там! Ну, откройте. Пожалуйста. Я прошу вас!
Ветераны потупили глаза. Первый раз в своей жизни они видели плачущего и просящего разведчика. Того, который раньше даже пулям не кланялся.
Дверца машины раскрылась.
— Мне надо попасть к вашему начальству!
— К какому начальству? О чем вы?
— К тому, которое в лагере. Передайте — я согласен на все. Мы все согласны. На все!
Ветераны стояли понурой кучкой подле мертвого «уазика». И не протестовали.
Водитель мгновение посомневался, о чем-то спросил сидящего рядом напарника, потом распахнул заднюю дверцу.
Семен присел, нагнул голову, протиснулся внутрь. Его лицо и глаза мелькнули в щели захлопывающейся дверцы.
— На что вы согласны? — спросил бандит, сидящий рядом с водителем, поднося к губам микрофон радиостанции.
— На все. На все, что вы скажете. Так и передайте! Только внучку… Внучку пусть не трогают.
Бандит усмехнулся.
— База. Прием. Слышите меня? База? Шефа позови. Тут дело такое. Обстоятельства немного изменились. Старички дозрели. Да. Сами пришли. Просят почетной капитуляции. Что делать? В лагерь везти? О'кей. Скоро будем. Приготовьте там что-нибудь пожрать. А то у нас кишки свело от этой сухомятки. Ну все. До встречи.