До нас

Энн Джуэл Э.

Куда она больше никогда не сядет.

Мы едим молча. Зак уходит спать до следующего дня. В течение нескольких дней мы повторяем все ту же процедуру, только на следующий день это не салат из макарон. Это блюдо из курицы и риса.

Запеканка.

Лазанья.

Еда у нас не заканчивается.

Аарон и его мама пишут мне каждый день, справляясь о Заке. Я подтасовываю отчет, сообщая, что у него все хорошо. Он ест. Встает с постели. Вот только я не упоминаю, что с постели он встает лишь на час, а ест один раз в день.

С каждым днем Зак воздерживается от постели немного

дольше. Он принимает душ. Его посещает семья. И я возвращаюсь к своему привычному режиму. Но мы не разговариваем. Зак ни с кем много не разговаривает. Он усовершенствовал крошечную фальшивую улыбку и легкий кивок, заставляющий всех думать, что он их слышит. И я уверена, он нас слышит, но знаю, что не слушает.

Зак с Сюзанной, — на пограничье этой жизни и следующей, — выясняет, где ему место, где он может обрести счастье. Я вижу это. Глаза не лгут. Они не могут, не то что фальшивая улыбка, не то что кивок или бормотание «Ммм-хм» время от времени. Это тоска по ней? Она съедает его сильнее всего? Или мысль о том, что он сделал? Меня сильнее всего съедает последнее.

ГЛАВА 14

— О… — Эмерсин, вздрогнув, отворачивается от тостера. — Ты на работу?

Она смотрит на меня в униформе. Лицо побрито. Волосы уложены.

Я играю роль.

— Ага. — Я обхожу ее и тянусь к кофейнику, со сваренным ею кофе.

Эмерсин делала все.

Готовила.

Убирала.

Косила.

Стирала.

— Это хорошо. Полагаю. — Она прочищает горло и садится за стол.

Я прислоняюсь к стойке и, потягивая кофе, пожимаю плечами.

— Это работа.

— Это… — она прикусывает нижнюю губу, вероятно, взвешивая свои слова, — …логичный выбор. Так как у тебя есть работа.

— Конечно.

Несколько секунд смотрю мимо нее в окно.

— Скорбящий муж отправлен в отставку. Концы обрублены. Неважно, насколько несправедливой я считаю жизнь, я не могу изменить свою реальность. Есть только я и время. Оно движется вперед без меня. А я… застрял посредине, задыхаясь. Такое чувство, что меня протащили целые мили. — Я закрываю глаза. — Все болит, но я еще жив. Все болит, но ее все равно нет.

Взгляд Эмерсин по-прежнему прикован к ее тосту, как к безопасной гавани.

— Я хожу в магазин за продуктами… потому что устал от того, что семья и друзья оставляют еду у моего порога. И…

Она рискует взглянуть на меня, прежде чем я продолжаю:

— …на днях, где-то между бакалеей и секцией с замороженными продуктами, я осознал, что положил в свою тележку десять предметов, не думая о ней. — На короткую секунду закрываю глаза. — И я почувствовал себя ужасно. Я почувствовал себя родителем, по рассеянности потерявшим ребенка. Как я позволил себе отвлечься на такие пустяки, как томатный соус и арахисовое масло?

— Я не останусь с тобой, — выпаливает она

так быстро, что мне требуется секунда, чтобы вникнуть в смысл ее слов.

Эмерсин морщит носик, когда подносит тост ко рту, откусывая от него крохотный кусочек. Ее глаза широко распахнуты.

Я не упустил из виду, как она пристально следила за мной, как напрягалась в моем присутствии. Она чего-то избегает?

— Ты помогала мне, — пытаюсь я облегчить ее ощутимое беспокойство. — Одним своим присутствием и отличным от моей семьи поведением… и тем, что смотрела на меня не так, как моя семья… мне это помогало. Спасибо.

Эмерсин несколько раз моргает, не зная, что сказать, прежде чем выдавить из себя отрывистое:

— Пожалуйста. — Она прочищает горло. — В смысле… мне это было лишь в удовольствие. Ну, удовольствие — не то слово… я просто хочу сказать, что это я должна благодарить тебя за то, что ты позволял мне оставаться здесь с тех пор, как Сьюзи…

Она склоняет голову и щиплет переносицу.

— Она умерла, — заканчиваю я и делаю глоток кофе. Кто знал, что два слова могут снова вывернуть меня наизнанку?

— Во сколько у тебя рейс? — Эмерсин удается вновь поднять на меня взгляд.

— В одиннадцать.

Она кивает.

— Куда летишь?

— Орландо. Даллас. Затем обратно в Атланту.

— Будешь дома к ужину? Э-м… — Она качает головой. — Прозвучало так…

— Нет, — говорю я.

— И я тоже. Собираюсь встретиться с… кое с кем. — Она отводит взгляд к окну.

— Свидание? Хорошо. — Я выливаю остатки кофе в раковину и ставлю кружку в посудомоечную машину.

— Свидание, — повторяет она за мной, будто разгадывая, что это такое.

— Наслаждайся свиданием. — Я направляюсь к двери в гараж.

— Безопасного полета.

— Спасибо.

Дверь за мной закрывается, и я останавливаюсь, делая глубокий вдох.

— Я иду, детка, — шепчу я, прежде чем мои ноги неохотно ступают к

машине. — Я… иду.

Весь следующий месяц я летаю всевозможными рейсами. В полете я чувствую себя ближе к Сюзанне. А дома я не чувствую ничего, кроме зияющей пустоты, потому что ее больше нет во всех местах, где я привык ее видеть.

В джунглях.

В нашей кровати.

В саду.

У гребаного туалетного столика в ванной, который теперь пуст.

Присутствие Эмерсин в доме кажется странным. Не так, как было при Сюзанне. Не так, как с соседями по комнате, с которыми мне приходилось жить раньше. Видимся мы не часто. Оба много работаем. Находясь дома, я бегаю и навещаю родителей. Эмерсин проводит свободное время за фотосъемками или обработкой фотографий у себя в комнате. Время от времени она забивается в угол дивана, словно не хочет занимать его целиком, и работает за ноутбуком. Сюзанне нравилось смотреть, как она корректирует изображения в Photoshop. Она говорила, что это успокаивающее воплощение удовлетворения.