Дни мародёров
Шрифт:
Она протягивает ему руку и говорит, ласково улыбаясь и склоняя голову немножко набок:
— Ты человек, сынок, проснись.
Тогда Ремус и пришел в себя. Ему все ещё было очень плохо, но больше не было больно.
Он знал, что теперь выздоровеет и все будет хорошо.
Но отец все равно почему-то плачет и все время просит прощения.
За что?..
...1971 год...
— Письмо от Дамблдора, да?
— Да.
Ремус чувствует, как у него заходится сердце и крепче прижимается к щели в двери на кухню, где сидят отец и дядя. Ему видно только край стола, большую каменную печку и правую
Почему-то всю жизнь он потом помнил именно этот жест.
Но тогда его волновало другое.
Дамблдор...
Директор школы Хогвартс.
«Ты никогда не поедешь учиться туда, волк! А я поеду! Уже еду. На следующей неделе в одиннадцать! Ну что, съел, съел? Ха-ха-ха-ха....»
Слышатся тяжелые шаги, скрип половиц, звук отодвигаемого стула. Дядя садится и заслоняет отца широкой спиной.
— Ну и что ему от тебя нужно?
— Речь шла не обо мне.
Чашка грохается об стол.
— Тысячу раз говорил тебе, Маркус! Увези его во Францию, или в Румынию, подальше отсюда! — стул скрипит, дядя наклоняется вперед и говорит непривычно тихим и доверительным голосом. — Мальчику будет лучше среди своих, среди таких же, как...
— Кто? Он человек, человек и ещё раз человек! — голос отца возвышается, но он явно боится, что Ремус его услышит и старается держать себя в руках. Слова его звучат так, словно он их кожаным ремнем затягивает. — Он такой же как все и мне, вам должно быть плевать, что там болтают в деревне! Его место среди таких как он, всё верно. Потому я отвечу согласием и он поедет учиться! Я не желаю, чтобы он просидел в этом чертовом лесу всю свою жизнь, как я! Рея мечтала...
— Рея мечтала?! — в голосе дяди слышится угроза. — Моя сестра мечтала не о том, чтобы над её сыном насмехались и издевались до конца его дней! Слыхал про девочку из Отдела контроля за магическими существами? Её сына, так же как и Ремуса, покусал Сивый! Маглы сожгли мальчика заживо, когда кто-то увидел, как он ест сырое мясо! А девчонку камнями закидали, как в четырнадцатом веке, решили, что она с волками жила. Не о таком мечтала моя Рея! Не о таком! — дядя грохает кулаком по столу. — А в этой растреклятой школе ему никогда не дадут почувствовать себя таким как все, никогда не дадут забыть о том, кто он такой. Через год, может два страна утонет в чертовой «чистой крови» и здесь его либо сгноят, либо он попадет к Сивому в колонию и вот что ты с этим сделаешь! — дядя изображает двумя руками неприличный жест. — Услышит волчий зов и всё! Поминай как звали! — дядя вскакивает и нервно меряет шагами кухню. — А я, между прочим, говорил тебе не злить Сивого! — вдруг ни с того ни с сего кричит он и тычет в отца толстым загорелым пальцем. — Говорил не подбираться слишком близко к его колонии! Говорил?! Говорил я вам, не спешить со свадьбой, в семнадцать-то лет?! Но ты никогда меня не слушаешь! И сейчас не слушаешь! А я прав! Всегда прав!
— Хватит казнить меня, Аластор, я уже лишился жены, теперь каждый месяц могу потерять сына, чего ещё вы хотите, чтобы я руки на себя наложил?!
Дядя вдруг схватывает отца за грудки, так, что тот испуганно хватается за стол и приподнимает над полом.
— Ты мне эти шутки брось! Только попробуй, я тебя вот этими руками с того света достану и сам же на него отправлю! Меня
Повисает тягостная тишина. Отец тяжело дышит, глядя в пол, дядя наливает себе кружку пива.
— Я устал, Аластор, — наконец говорит отец. — Я ужасно устал. Чувствую себя стариком, а ведь мне нет и тридцати. Что с ним станет, когда я уйду? Лучшее, что я могу ему дать — нормальная, спокойная жизнь, и я хочу ему её дать, я обязан! И вы обязаны. Хотя бы ради...хотя бы ради неё.
Долгое время на кухне больше не произносится ни звука. Дядя так долго меряет шагами тесное пространство, что Ремусу становится страшно. Неужели он все-таки откажет?! И отец молчит.
Что же за мучение?
Наконец, дядя говорит:
— Ладно! Я сам поговорю с Дамблдором. Выясню, что у этого лиса на уме и на кой черт ему сдался наш Ремус. Потом всё расскажу. А пока ничего ему не говори! Пусть не радуется раньше времени.
...1977 год...
— ...не могу поверить, просто не могу поверить... — бормотало светло-серое, широкое пятно.
— Успокойтесь, Помона. Это ещё надо доказать, — спокойно молвило второе, пурпурное, узкое и длинное. Хотя может он и не видел их, эти говорящие пятна. Может они ему просто снились.
Ремусу тяжело было на них смотреть. Свет со всех сторон бил в глаза и заползал в голову через виски и глаза мучительной, тупой болью.
— Доказать? — по его испятнанному сознанию стремительно промелькнуло что-то темное.
Бабочка! Ремус ловил бабочек в детстве, пока его отец охотился на волков. Он захотел поймать и эту, но руки словно свинцом налились и бабочка растворилась в свете.
— Что именно вы собираетесь доказывать, Дамблдор?! Мальчишка ослушался моего приказа, вашего приказа и теперь, вот, взгляните — изуродованный труп тринадцатилетней девочки! Странно, что ей оставили руки и ноги, обычно их отрывают первыми.
Раздался вскрик.
— Прошу вас, мадам Помфри.
— Я не понимаю, что вам ещё нужно, чтобы вышвырнуть эту псину вон?!
Псина. Сириус — псина.
У него тоже была псина. Его псину звали Чарли и Чарли тоже задрали волки, как и его самого.
Зубы у волков длинные и желтые. Они несут боль и проклятье.
Теперь он и сам волк.
Он волк, а не человек.
Он волк...
Волк...
...он бежит по лесу, вдыхая и выдыхая острый, чистый морозный воздух, а впереди идет женщина в черном. Он знает её давно, он с ней хорошо знаком! Он бежит быстрее. Лес разрастается, становится всё шире и шире, поглощая пятна, бабочек, собак и волков. Остается только снег и белая пустота, из которой он сыплется...
...Белый — это сладко. Белая скользкая ткань струится сквозь его пальцы...струится по нежным плечам... её сладкое дыхание тоже белое...
...Белый — это больно. Он чувствует резкую боль в боку, останавливается и прикладывает к белой боли ладонь. Человеческую ладонь! Он больше не волк?! Что это значит? Ремус выдыхает, оборачивается и видит, как женщина в длинной чёрной мантии уходит, но уже с другим волком.
Ремус кричит ей вслед — совершенно беззвучно, но лес замирает, пораженный этим воплем.