Дневники
Шрифт:
Передовая статья в “Правде”, называющая генерала Сикор-ского помощником Гитлера! И, рядом, ниже, поздравление Всеславянского комитета — чехословакам в России.— Положение на Балканах,— как рассказывал вчера В.Гусев,— напряженное. Союзники пишут, что немцы на Москву не пойдут, а разве на Кавказ. Что же немцам, на четвертом году войны сидеть сложа руки и ждать чего-то?
Москва усиленно готовится к ПВХО. Милиционеры надели противогазы.
24. [IV]. Суббота.
Писал роман, статьи для радио, рассказ “Восьмушка”308
307
пионы” — Федин, Груздев, Зощенко, Никитин, похожий на тайного советника, разорившегося вконец. Зощенко рассказывал, как получил в прошлую войну ордена, передавал историю с женой Кармена, показывал ее фотографию с зачеркнутыми на обороте фразами и свои юношеские во времена Мингрельского полка,— подвыпив, стал говорить нам — “господа!”309 Груздев сидел умильный, что “Серапионы” живы. Федин красовался. Я, как всегда, говорил вещи, которых все пугались — словом — былое воскресло.
В воздухе войны чувствуется напряженье. Наши что-то бормочут об эстонцах — латышах, бомбят северные немецкие города, союзники тоже, видимо, к чему-то готовятся: на Кубани, говорят, идут небывалые воздушные бои,— а на Спасской башне вызолотили ободья и стрелки часов, покрасили Дом Обороны и тротуары, по краям, размалевали белыми полосами. Опять слухи о газовой войне — на улице в соответствующих костюмах табачного цвета упражнялись дегазаторы. Москва чистенькая', просторная, красивая.
И очень хочется к морю.
25. [IV]. Воскресенье.
В первый день Пасхи умер В.И.Немирович-Данченко.
Вышла “Литература и искусство” с ругательной статьей о “Пушкине” — последней постановке Вл[адимира] Ив[ановича].— Напечатаны статьи Федина и Груздева310. Моя, хвалебная статья о “Пушкине” отвергнута редакцией.
Мой рассказ “Восьмушка” в “Гудке” не напечатан.
27. [IV]. Вторник.
Вчера написал две статейки для радио, сегодня — три. Это в первомайский парад.
Вчера приходил Н. Погодин. Злился неизвестно чему, хотя ему бы жить да радоваться
Похоронили Немировича. Над фасадом театра овальный портрет его в виде тех овальных медальонов, которые вставлены у него в кабинете в шкафы, где хранится переписка. Пять красных флагов с крепом,— и все. Ветрено, ветер закрутил флаги на палки. Люди почти прильнули к газетам,— читают ноту полякам. Провожало мало народу.
308
7 мая. Пятница.
Десять дней работал,— сам не зная для чего. Писал “Сокровища”, переписывал, перепечатывал. Уже сделано листа 3—4, и, кажись, зашел в такие дебри, из которых, дай бог, выкарабкаться поудачнее. Написал два рассказа “Слово о полку Игореве”311 и “Восьмушка”, задумал третий...
Вчера П.П.Кончаловский угощал меня — по случаю статьи моей о нем — “которая осветила мою работу откуда-то со стороны и светом необыкновенным”. Радовался, что в “Буграх” хозяйство прибавило
Оттуда же рассказы: 1) Свадьба. Шесть летчиков в Мало-Яро-славце справили свадьбу с шестью русскими девушками, а на другой день полетели с ними в Берлин. Девушки, глупенькие, радуются. Они поднялись и за городом,— выбросили их из самолета — когда те обессилели, изблевались... 2) В блиндаже, на глубине 14 метров, лежат голые офицеры и девушки,— тоже нагие. Красноармейцы подкрались незаметно. “Что же сделали?” — “Фотографировать не умеем, забросали гранатами”. 3) Два командира разговорились в поезде. Один жаловался — оставил семью, потерял не знает где, жена, дети, жалко. Второй — “А я только что обзавелся, хорошая женщина попалась, правда, с ребенком, но ничего”. Показывает первому фотографию и тот узнает свою жену.
Звонят из “Московского большевика” — мы напечатаем статью, но если вы изымете похвалы М.Булгакову, а оставите похвалы театру. Я отказался. Пусть лучше статья не появится.— И, вообще, решил статьи прекратить. Это дело не жизненное. За всю войну я получил только один отклик — письмо из Иркутска, от рабочего,о славянстве.
Печатается роман М.Шолохова — “Они сражались за Родину”. Веселый разговор,— с войной не соприкасающийся. Заглавие — по Хемингуэю, стиль — по Л.Толстому, содержание — липа из передовой. Смотрел “Нашествие” Л.Леонова. Удручающе. Лучше всех вышел изменник — городской голова Фаюнин,— остальные взяты напрокат из гражданской войны.
Весенняя передышка кончилась. Начались бои на Кубани.— Дружба с англичанами. Немцы говорят о нас, что мы “замаливаем грехи, [нрзб.]”.
Хлопоты о даче, о перевозке коровы.
309
11. [V]. Вторник.
Дал переписать два рассказа Нине Ивановне, машинистке.— Работа — так кстати,— говорит она,— у меня недавно умерла мама. От истощения. Как заснула. Я вхожу в дверь, а она смотрит. Говорить не может, нет сил. Посмотрела, и закрыла глаза. Ждала. Какая сила воли! Хотела посмотреть последний раз.
13. [V]. Четверг.
Переехали на дачу Сейфуллиной в Переделкино312. Вернее, перетащился я с Тамарой, а завтра приедет Ник[олай] Вл[адими-рович]. Перед отъездом написал просьбу в Совнарком, Ча[а]даеву — помочь моим детям, страдающим недоеданием. Я предложил эту просьбу начать так:
— Чадаев, Чадаев, Наши чада голодают...
Вчера пришел Лазарь Шмидт. Это был очень важный и очень честный редактор журнала “Прожектор”. Он ходил и осуждал многое, так как ему казалось, что люди не живут по линейке. Позже, его трахнуло, но он не бросил своей важности. А теперь он служит писарем в Хлебопекарной команде. И держится он, как пожилой писарь, который страшно озабочен непорядками у себя. Он рассказывал о хлебопеках,— и было это утомительно до безобразия. Тамара старалась скрыть зевоту, я скучал нестерпимо. Лазарь жил и способен жить отраженным светом,— а какой же свет в хлебопекарне?