Дневники
Шрифт:
Но положение безумно острое. И такой черной краской нарисовал его Разумник, что мы упали духом. Весь же вопрос в эту минуту: будет создана власть - или не будет.
Совершенно понятно, что уже ни один из Комитетов целиком, ни думский, ни советский, властью стать не может. Нужно что-то новое, третье.
Много было еще разных вестей, даже после ухода Разумника, но не хочется писать. Все о главном думается. Приподымаю портьеру; открываю замерзшее окно; вглядываюсь в близкие, голые деревья Таврического сада; стараюсь разглядеть невиданый круглый купол Дворца. Что-то там сейчас под ним?
А
Протопопов, действительно, явился сам. С ужимочками, играя от страха сумасшедшего. Прямо к Керенскому: "ваше высокопревосходительство..." Тот на него накричал и приобщил к другим в павильоне.
Светлое утро сегодня. И темный вечер.
2 Марта. Четверг.
Сегодня утром все притайно, странно тихо. И погода вдруг сероватая, темная. Пришли два офицера-прапорщика (бывшие студенты). Уж, конечно, не "черносотенные" офицеры. Но творится что-то нелепое, неудержимое, и они растеряны. Солдаты то арестуют офицеров, то освобождают, очевидно, сами не знают, что нужно делать и чего они хотят. На улице отношение к офицерам явно враждебное.
Только что видели прокламацию Совета с призывом не слушаться думского Комитета.
А в последнем № советских "Известий" (да, теперь это уже не "Совет Раб. Депутатов", а "Совет Рабочих и Солдатских депутатов") напечатан весьма странный "приказ по гарнизону № I". В нем сказано, между прочим, - "слушаться только тех приказов, которые не противоречат приказам Сов. Раб. и Солд. депутатов".
Часа в три пришел Руманов из Думы, обезноженный: автомобиль отняли. "Верст по 18 в день делаю". Оптимистичен, но не заражает. Позицию думцев определил очень точно, с наивной прямотой: "они считают, что власть выпала из рук законных носителей. Они ее подобрали и неподвижно хранят, и передадут новой законной власти, которая должна иметь от старой ниточку преемственности".
Прозрачно-ясно. Вот, чуть исчезла их надежда на Николая II самого - они стали добиваться его отречения и Алексея с регенством Михаила. Ниточка... если не канат. А не "облеченные" - безвластны.
Сидельцы в Министерском Павильоне (много их там) являют художественную картину: Горемыкин с сигарой. Стишинский - задыхающийся. Маклаков в отчаянии просил, чтобы ему дали револьвер. И все везут новых.
В здании Думы - разрастающийся хаос. Гржебин составляет "Известия Р. Деп.", Лившиц, Неманов, Поляков (кадеты) - просто "Известия" (д. Ком-та).
Демидов и Вася (Степанов, думец, кадет, мой двоюродный брат) ездили в Царское от Д. Ком.
– назначить "коменданта" для охраны царской семьи. Поговорили с тамошним комендантом и как-то неопределенно глупо вернулись "вообще".
Люди являлись, сменялись, но ничего толкового не приносили. Беспокойство нарастало. Что же там, наконец? Решат ли выбрать правительство, или треснут окончательно?
Пришел невинный и детски-сияющий секретарь Льва Толстого - Булгаков.
Потом пришли Petit. Он отправился в Думу, она осталась пока у нас.
Вернулся Боря Бугаев: хотел проехать в Царское, за вещами, но это оказалось невозможным, не попал.
Сидим, сумерки, огня не зажигаем, ждем, на душе беспокойно. Страх - и уже начинающееся
Вдруг - это было уже в 6 - телефон, сообщение (самое верное, ибо от Зензинова идущее): "кабинет избран. Все хорошо. Соглашение достигнуто".
Перечислил имена. Не пишу их здесь (это, ведь, история), лишь главное: премьером Львов (москвич, правее кадетов), затем Некрасов, Гучков, Милюков. Керенский (юст.). Замечу следующее: революционный кабинет не содержит в себе ни одного революционера, кроме Керенского. Правда, он один многих стоит, но все же факт: все остальные или октябристы, или кадеты, притом правые, кроме Некрасова, который был одно время кадетом левым.
Как личности - все честные люди, но не крупные, решительно. Милюков умный, но я абсолютно не представляю себе, во что превратится его ум в атмосфере революции. Как он будет шагать по этой горящей, ему ненавистной, почве? Да он и не виноват будет, если сразу споткнется. Тут нужен громадный такт; откуда если он в несвойственной ему среде будет вертеться?
Вот Керенский - другое дело. Но он один.
Родзянки нет. Между тем, если говорить не по существу уже, а в смысле "имен", имя Родзянки ровно столь же "не пользующееся доверием демократии", сколько имена Милюкова и Гучкова.
Все это поневоле приводит в смущение. В сомнение насчет будущего...
Но не будем гадать ни о чем; слава Богу, первый кризис разрешен.
Вернувшись из Думы, Petit подтвердил имена и факт образования кабинета.
Вечером разные вести о подходящих, будто бы, правительственных войсках. Здешние не трусят: "придут - будут наши". Да какие, в самом деле, войска? Отрекся уже царь или не отрекся?
На кухне наш "герой" - матрос Ваня Пугачев. Страшно действует. Он уже в Совете, - депутатом. Пришел прямо из Думы. Говорит охриплым голосом. Чуть выпил. В упоении, но рассказывает очень толково, как их смутил сегодня Приказ № 1.
– Это тонкие люди иначе поняли бы. А мы прямо поняли. Обезоруживай офицеров. Лейт. Кузьмин расплакался. А есть у нас капитан II ранга Лялин - тот отец родной. Поехали мы в автомобиле, он говорит: вот адъютанта Саблина убивайте. Он вам враг, а вот Ден, хоть и фамилия не русская, друг вам. Вы много сделали. Крови мало пролито. Во Франции сколько крови пролили...
Потом продолжает:
– Сейчас в Думе у меня товарищи просили, чтоб левый депутат удостоверил, что Учр. Собрание будет, и что верит новому правительству. Я прямо к Керенскому, а он шепотом говорит. Я к Суханову - и тот только рукой машет. Прислали нам Стеклова, стал говорить - ив обморок упал. Уж устал очень.
Поздно ночью - такие, наконец, вести, определенные:
Николай подписал отречение на станции Дно в пользу Алексея, регентом Мих. Ал.
– Что же теперь будет с законниками? Ведь главное, что сегодня примирило, вероятно, левых и с "именами", это - что решено Учредительное Собрание. Что же это будет за Учредительное Собрание при учрежденной монархии и регенстве?
3 Марта. Пятница.
Утром - тишина. Никаких даже листков. Мимо окон толпа рабочих, предшествуемая казаками, с громадным красным знаменем на двух древках: "да здравствует социалистическая республика". Пенье. Затем все опять тихо.