Дневник. Том 2
Шрифт:
закрылась даже кондитерская Герра, у ворот Тюильри.
Вокруг Вандомской площади толкутся на месте выведенные
на марш батальоны, тут и вестовые, готовые вскочить на коня,
и среди всего этого скопища движется огромный экипаж, в ко
тором поблескивают штыки.
Все эти дни живешь в каком-то странном состоянии духов
ной пустоты и физического изнеможения.
Пятница, 21 апреля.
В начале Елисейских полей —
дуют, невзирая на канонаду. Разговор идет о нынешней дорого
визне; оратор в центре группы рассказывает, что его отец вер
тел жернова на мельнице. «Он зарабатывал всего пятьдесят су
в день и тем не менее был в состоянии кормить троих детей,
в то время как я, зарабатывая при Империи по пять франков,
едва мог прокормить двоих». Повышение заработной платы не
поспевает за вздорожанием жизни — вот, в сущности, главная
претензия рабочего к современному обществу. Тут я вспомнил,
как мы с братом где-то писали, что диспропорция между зара
ботной платой и дороговизной жизни погубит Империю. «Что
мне с того, что здесь есть памятники, Опера, кафешантаны,
ведь я туда еще ни разу не заглядывал, это мне не по средст
вам». И он радуется тому, что в Париже больше не будет бога
чей; он убежден, что скопление в одном месте множества бо
гатых людей ведет к вздорожанию жизни. Этот рабочий в одно
и то же время глуп и полон здравого смысла.
«Веритэ» сообщает, что завтра или послезавтра, в «Офись-
ель» будет опубликован закон, по которому все мужчины от
9 Э. и Ж. де Гонкур, т. 2
129
девятнадцати до пятидесяти пяти лет, как женатые так и не
женатые, будут призваны *, чтобы выступить против вер-
сальцев. И я попадаю под действие этого закона! Через не
сколько дней мне придется скрываться, как во времена тер
рора! Пока еще, на крайний случай, есть возможность уехать,
но у меня нет на это никакого желания.
Сколь пристрастны люди, принадлежащие к какой-то пар
тии! Я слышал заявление Бюрти о том, что он предпочитает
прусскую оккупацию — версальской! Где же справедливость?
Ведь это говорит человек, который возмущался поведением
эмигрантов. А у последних, когда они призывали на помощь
иностранные державы, были смягчающие обстоятельства — кон
фискация их владений и убийство близких.
Похоронные дроги, подбирающие мертвых, проезжают но
бульвару, восемь черных полотнищ, свисающих с балдахина,
полощутся на ветру, драпируя мрачными складками злове
щую фигуру кучера. У могилы моего брата, на кладбище Мон
мартр, ружейная пальба
словно грохочут в самом Париже. На холме, в той части клад
бища, где похоронены русские и поляки, на могильных плитах
лежат женщины; они прислушиваются к стрельбе и время от
времени привстают, чтобы что-нибудь разглядеть.
Канонада снова настигает меня — сегодня она ужасна — на
террасе Тюильри, у самой реки. Время от времени, потревожен
ный шумом, сюда поднимается какой-нибудь гревшийся на сол
нышке рантье в фуражке, но пьяный национальный гвардеец
потоком грубого красноречия тотчас же сгоняет его вниз, на
Птит-Прованс *.
Впрочем, уехать невозможно, ибо время от времени кажется,
будто наши друзья-враги уже так близко, что даже спраши
ваешь себя, не вступили ли они в город, и ждешь, что среди
паники, охватившей гвардейцев, в трескотне ружейных выстре
лов под Триумфальной аркой вот-вот покажется головная ко
лонна версальцев. Но весь этот ужасный шум стихает, а никто
не показывается, и ты бредешь домой, говоря себе: «Ну что ж,
значит, завтра!» А это завтра все не приходит...
Понедельник, 24 апреля.
<...> Сегодня вечером перечитывал «Исповедь сына ве
ка», — мне удалось отыскать ее первое издание. У меня есть уже
первое издание «Сладострастия», и хотелось бы заполучить
также «Мадемуазель де Мопен» и «Лелию». Эти книги пред-
130
ставляются мне особенно любопытными; в них содержится ана
лиз Неутолимости — болезни, которою в наше время страдает
разум.
Воскресенье, 30 апреля.
Отвергая соглашение *, Тьер и Дюфор вполне последова
тельны. Что сказать о журналистах, если они в одном столбце
предлагают вступить в соглашение с людьми, к которым в
другом столбце требуют применить ту или иную статью уголов
ного кодекса?
Сегодня, в редакции «Тан» я снова встретил Клемансо.
Я уже не вижу в нем ничего сатанинского. Это просто желу
дочный больной, который говорит умно, даже одухотворенно,
с несколько нервным юмором, в духе Пале-Рояля *. Рядом с
ним — Флоке, похожий на болтливого аптекаря. Это заурядный
и вульгарный торговец изречениями Пале-Рояля — многослов
ный пустозвон.
Сегодня воскресный Париж, лишенный своих пригородов и
кафешантанов на открытом воздухе, проводит вечер на Ели