Дневник. Том 2
Шрифт:
спокойно, никого не задирая, прохаживаются взад-вперед и с
глупым видом рассматривают ручки зонтиков.
У каждой двери виднеется баварский берет. Несмотря на
желтый плакат, призывающий торговцев закрыть лавки, все
они открыты. Буржуа и рабочие равнодушно смотрят на при
шельцев. Среди прохожих мне встречается несколько старух,
чье возбуждение выдают их гневные взгляды и поток руга
тельств, которые они выплевывают на ходу из своих беззубых
ртов.
Когда
что сегодня в полдень они уберутся. В Пасси мне сообщают, что
прибывают новые части и что их расквартируют в домах
Отейля. Я возвращаюсь к себе. Я жду весь день, и когда раз
дается звонок, говорю себе: «Это они!» Жду весь день, жестоко
116
взволнованный тем, что мой дом будет занят этими победите
лями, в чьей стране мой отец и мои дядья с отцовской и мате
ринской стороны столько лет подряд ставили мелом на дверях
отметки о военном постое.
Пятница, 3 марта.
Меня разбудила музыка — их музыка. Великолепное утро,
озаренное ярким солнцем, равнодушно взирающим на челове
ческие катастрофы, как бы они ни назывались — победа под
Аустерлицем или взятие Парижа. Ослепительная погода, но
небо оглашается вороньим карканьем, которого здесь никогда
не услышишь в это время года, — воронье тянется за армиями
пруссаков, как черный эскорт. Они уходят! Наконец-то они по
кидают нас! Трудно поверить в свое избавление; и в состоянии
какой-то отупелости и изнеможения обводишь взглядом милые,
дорогие тебе вещи — они не вывезены в Германию.
Избавление явилось мне в образе двух жандармов, которые
прискакали галопом, чтобы вновь взять под свою власть буль
вар Монморанси.
Люди, идущие со мною рядом, ступают осторожно и неуве
ренно, счастливые и так похожие на выздоравливающих, кото
рые в первый раз пошли после болезни. В Пасси не осталось
никаких следов оккупации — кроме цифр, написанных мелом
на воротах и на ставнях магазинов и означающих число сол
дат, которых жители должны были взять на постой.
Елисейские поля запружены взбудораженной и говорливой
толпой, — люди гуляют, словно бы и не замечая мстительного
разгрома кофейни, той, что во время оккупации каждый вечер
была открыта для пруссаков.
Воскресенье, 5 марта.
На всем пути от Булони до Сен-Клу на окнах проветрива
ются матрасы, которые мобильные гвардейцы соизволили оста
вить местным жителям. Сен-Клу с его
почерневшими от пламени окнами похож на серую беспорядоч
ную груду камней в каменоломне.
Условия мира кажутся мне столь тяжкими, столь подавля
ющими, столь губительными для Франции, что я боюсь, как бы
война не началась снова, раньше чем мы будем готовы к ней.
Суббота, 18 марта.
Сегодня утром разносчица хлеба сообщила мне, что на
Монмартре идут бои *.
117
Я выхожу на улицу и сталкиваюсь со странно безразличным
отношением к тому, что происходит на Монмартре. Население
Парижа за эти шесть месяцев видело столько, что его, навер
ное, уже ничто не может взволновать.
Добираюсь до Орлеанского вокзала, где находится тело сына
Гюго *. Старик Гюго принимает в кабинете начальника вокзала.
Он говорит мне: «Вас постигло несчастье и меня тоже; но со
мной не так, как с другими, — два страшных удара за одну
жизнь!»
Процессия трогается в путь. Странная толпа, в которой я
замечаю всего двух-трех литераторов; зато здесь полно мягких
шляп, и по мере того как кортеж продвигается вперед и всту
пает в кварталы кабачков, в него просачиваются пьяницы
и, шатаясь, становятся в конец. Седая голова идущего за
гробом Гюго, в откинутом капюшоне, господствует над всей этой
пестрой массой, напоминая голову воинственного монаха вре
мен Лиги. Вокруг меня только и говорят, что о провокации;
высмеивают Тьера. И меня ужасно раздражает Бюрти своим
хихиканьем и полным непониманием того, какая грозная рево
люция зреет вокруг нас. Мне очень грустно, и я полон горест
ных предчувствий.
Вооруженные национальные гвардейцы, сквозь строй кото
рых прокладывает себе дорогу наша процессия, салютуют Гюго,
и мы вступаем на кладбище.
Гроб не проходит в усыпальницу. Вакери использует этот
инцидент, чтобы произнести длинную речь; он уверяет, что мо
лодой Гюго — мученик и что умер он в борьбе за Республику.
Как раз к этому времени Бюске успел нашептать мне на ухо,
что покойный просто-напросто сгорел от излишеств в своей су
пружеской жизни и от крайнего истощения. Это надгробное
слово дает Вакери повод провозгласить лозунг демократиче
ской и социальной республики. Я отхожу в сторону и присажи
ваюсь на могильный камень какого-то почтенного буржуа. Мне
противно наблюдать, как к скорби неизменно примешивается