Дневник. Том 2

де Гонкур Эдмон

Группа за группой печальной процессией тянутся хмурые

национальные гвардейцы, переставшие сражаться. Неразбериха

полная. Ни одного старшего офицера, отдающего приказания.

По всей цепи бульваров — ни одного члена Коммуны, опоясан

ного шарфом. Артиллерист с растерянным видом катит, на свой

страх и риск, большую медную пушку, не зная толком, куда

с ней податься. Время от времени поднимается столб белого

дыма — это стреляет пушка где-то слева

от Монмартра.

Вдруг среди всей этой сумятицы, всей этой растерянности,

среди враждебно настроенной толпы показывается верхом на

коне какой-то толстый субъект, в расстегнутом сюртуке и раз

вевающейся рубашке, с апоплексически-гневным лицом; он ко

лотит кулаком по загривку своей лошади, великолепный в своей

героической растерзанности.

Мы поворачиваем обратно. С Бульвара до нас ежеминутно

доносятся громкие крики спорящих и дерущихся буржуа, на

чинающих бунтовать против национальных гвардейцев, которые

в конце концов арестовывают их, под громкие вопли окружа

ющих.

137

Мы поднимаемся в стеклянный бельведер, венчающий дом.

Все небо со стороны Лувра заволокло облаками белого дыма.

Есть что-то ужасающее и мистическое в этой битве вокруг нас,

в этой оккупации, которая происходит без шума и словно без

боя. Я пришел в гости к Бюрти, а оказался здесь пленником —

доколе? Не знаю. Выйти уже невозможно. Зачисляют в полки,

заставляют строить баррикады всех, кто попадает в руки На

циональной гвардии. Бюрти принимается переписывать отрывки

из «Писем, найденных в Тюильри», а я под вой близящихся

снарядов погружаюсь в чтение его книги «Творчество Дела

круа».

Вскоре взрывы гремят уже со всех сторон и совсем близко.

Возле дома напротив, на улице Вивьен разбита беседка. Сле

дующий снаряд разносит вдребезги уличный фонарь прямо

перед нашими окнами. И, наконец, последний рвется у основа

ния нашего дома, когда мы сидим за обедом, и нас, вместе со

стульями, подкидывает вверх.

Мне устраивают постель, и я бросаюсь на нее, не разде

ваясь. Под окнами — шум и голоса пьяных национальных гвар

дейцев, которые ежеминутно хрипло кричат «Кто идет?» на

встречу каждому прохожему. На рассвете я забываюсь тяже

лым сном, прерываемым кошмарами и взрывами.

Пятница, 26 мая.

Я шел вдоль линии железной дороги и находился недалеко

от вокзала Пасси, как вдруг увидел толпу мужчин и женщин,

окруженных солдатами. Пройдя сквозь сломанную ограду, я

очутился на обочине аллеи, где стояли пленные,

готовые к от

правке в Версаль *. Пленных много — я слышу, как офицер, пе

редавая полковнику какую-то бумагу, вполголоса произносит:

«Четыреста семь, из них шестьдесят шесть женщин».

Мужчины построены по восемь человек в ряд и привязаны

друг к другу веревкой, стягивающей им запястье. Одеты они

кто во что горазд, — их застали врасплох: большинство без

шапок, без фуражек, ко лбу и щекам прилипли волосы, мокрые

от мелкого дождя, — он сыплет сегодня с самого утра. Среди

них есть простолюдины, сделавшие себе головной убор из но

сового платка в синюю клетку. Другие, насквозь промокнув,

запахивают на груди плохонькое пальто, из-под которого гор

бом торчит краюха хлеба. Здесь люди всех сословий и рангов —

блузники с суровыми лицами, ремесленники в куртках, буржуа

в шапках социалистов, национальные гвардейцы, не успевшие

138

переодеть форменные штаны, два смертельно бледных солдата-

пехотинца,— тупые, свирепые, равнодушные, немые лица. Среди

женщин — та же пестрота. Рядом с женщиной в косынке —

женщина в шелковом платье. Здесь мещанки, работницы, де

вицы, одна из которых одета в мундир национального гвар

дейца. И среди всех этих лиц бросается в глаза зверская фи¬

зиономия какого-то существа, — пол-лица у него занимает ог

ромный кровоподтек. Ни у одной женщины не заметно той вя

лой покорности, в какой пребывают мужчины. На их лицах

гнев, насмешка. У многих безумный взгляд.

В числе женщин есть одна удивительная красавица, своею

суровой красотой напоминающая юную Парку. Это брюнетка

с густыми вьющимися волосами, с глазами стального цвета,

щеки ее горят от невыплаканных слез. Она стоит в вызывающей

позе, готовая броситься на врага, излить на офицеров и сол

дат поток брани, который не может вырваться из ее искажен

ных яростью уст, так и оставаясь нечленораздельными звуками.

Ее рот, гневный и безмолвный, словно жует ругательства, не

в силах их произнести. «Она похожа на ту женщину, что зако

лола кинжалом Барбье!» — говорит один молодой офицер сво

ему товарищу.

Менее храбрые почти ничем не обнаруживают свою сла

бость — они только слегка свесили голову набок, словно долго

простояли на молитве. Одна или две закрыли лицо вуалью, но

какой-то унтер-офицер, совершая грубую жестокость, плетью

откидывает у одной из них вуаль со словами: «Долой вуали!