Дневник Ульвургына
Шрифт:
Как пришел, рассказал своим, что видел. Кэле, собака, не поверил, я ему сказал, что нууча придет, прибьет его. Нууча не пришел, вместо него Кэле, собаку, Ейвелькэй прибил. Ейвелькэй сильный, раньше рыркы, моржа хорошо ловил, теперь стал матырос. Буду с Ейвелькэем дружить.
День девятый
Уже землю видать, скоро станем коряков воевать. Пришел капытан-нууча, велел всем ружья раздать. Мне тоже ружье дали. Короткое, ручка снизу прямая для
Капытан-нууча еще говорил, что нам Арман-Абрам передал. Передал, что танныты-коряки яранги делают в три шеста, а не в четыре, как надобно. Ой-ей, не беда! Всех коряков побьем, яранги переделаем.
Еще капытан-нууча нас поделил. Одни, сказал, станут илир стеречь, другие в малые лодки сядут и поплывут коряков разведать. Я в другие попал. Потом долго смеялись. Капытан-нууча велел нам морды грязью помазать, чтоб не видно. Одни, что илир стерегут, стали нас звать анкальыт, писаные рожи. Смешно.
Старший у нас Ейвелькэй. Однако все, кончаю нытыбук-дневник писать; идти надо.
День десятый
Страшно в земле таннытов. Матырос Каканка глупый, пошел грибы искать, совсем пропал. Кричали-кричали — нету Каканки. Ейвелькэй-старший сказал никому без спросу не уходить, не то танныты утащат, как Каканку.
Консервы ели. Вкусные, мясо жирное. Водку пили. Мало-мало пили, чтобы спать не хотелось и глаз был зоркий. Потом пели, тихо-тихо, чтоб танныты не слышали. Потом ружье чистил.
Все, спать пора.
День одиннадцатый
У Ейвелькэя-старшего листок-кырты есть, на нем вся земля таннытов нарисована. Сказали, сам умный Арман-Абрам-нууча рисовал, он далеко видит, всегда знает, что танныты-коряки удумали и где их яранги. Ейвелькэй кырты смотрел, говорит, совсем скоро воевать будем.
Уже спать хотел, нытыбук-дневник выключал, а тут Каканка пришел. Голодный, мокрый, ружье потерял. Говорит, кайкайнына, медвежонка видал, поймать хотел, да сам в яму и упал. Смеялись. Ейвелькэй потом Каканку мало-мало прибил однако. Каканка плакал. Глупый. Молодой потому что.
День двенадцатый
Шибко устал, а много слов писать в нытыбук-дневник буду.
Сегодня таннытов убивали. Ейвелькэй-старший троих убил, я одного, и Выквын двоих. Один маленький танныт убежать хотел, но Каканка на него бросился, поймал и веревкой связал, как олешка. Теперь танныт лежит, а Ейвелькэй его спрашивает, что да как.
Которого я убил, совсем старый эпей был, как дедушка Чунанчар. Тоже типутат мог быть. Ой-ей, жалко, быстро убил, не спросил про большой город Москву. А ну как он дедушку
Теперь поздно. Жалко. Ой-ей, глупый Ульвургын!
Тут же яранга стояла. В яранге мясо — плохое мясо, твердое, старое. Водки нету, чая нету с сахаром. Консервы опять ели. Видать, дурные были танныты, бедные. Ружья у них и того нету.
Которого Выквын убил, тот Выквыну перед тем ножом самый кончик носа отрезал. Хо! Стал Выквын смешной, мы его за то Инчувин прозвали, безносый.
А про ярангу Арман-Абрам-нууча правду говорил, танныты свои яранги неправильно делают, в три шеста, а не в четыре, как надобно. Сам видал.
Вот вернусь на илир, напишу братьям письма, как таннытов воевал и про ярангу. И дедушке Чунанчару напишу.
День тринадцатый
Однако шибко плохо. Дождь пошел, Каканка опять потерялся, а маленький танныт говорить совсем не хочет. Ейвелькэй его бил-бил, говорил, уши отрежет, станет танныт как тюлень, совсем без ушей. Не боялся танныт, плевал в Ейвелькэя. Убил Ейвелькэй танныта.
Кырты говорит, большие яранги скоро будут.
Что-то не видать. Или врет кырты?
День четырнадцатый
Шибко плохо опять. Ейвелькэя-старшего убили.
Ой-ей, совсем дрянной народ танныты. Из кустов стрелял, потом убежал, не поймали. Прямо в грудь попал Ейвелъкэю и в пузо, так что кишки видно. Кишки синие, как у олешка или росомахи.
Ты мне друг, говорит Ейвелькэй, заколи меня — умру скоро.
Я ждал. Как Ейвелькэй совсем умирать начал, я его заколол. Теперь надо Ейвелькэя мертвого в белый мех одеть, а нету меха. Так положили, чтоб лежал, готовился.
Поставили перед ним иголку с ниткой, ружье положили, консерву. Жалко консерву — мясо жирное. А Ейвелькэю мертвому тоже надо.
Я потрогал — голова у Ейвелькэя тяжелая, значит, забыл он что-то на земле, не хочет пока ее покидать. Лежал-лежал Ейвелькэй, я опять голову потрогал — легкая стала голова, пора Ейвелькэя сжигать. Вынули из него нутро, чтоб горел лучше, подожгли. Водки выпили. Каканка шибко плакал.
Если буду тут стоять, когда таннытов-коряков победим, на этом месте олешка заколю.
День пятнадцатый
Теперь, как Ейвелькэя не стало, старший у нас Кэле, собака.
Каканка умный оказался. Я думал — молодой, глупый. Историю мне рассказал, как Пичвучын, сын Тынантомгына, шел как-то по берегу моря, пнул прибрежную гальку, а из-под ног у него дикие олешки побежали. Шибко большие, шибко красивые! Посмотрел Тынантомгын на олешков и говорит: «Уж очень хороши олешки, не смогут таких удержать люди». И сотворил для людей из гладколистной ивы домашних олешков.