Дитя леса
Шрифт:
Вместо того, чтобы спалить сарай, я решила расставить всё по местам, перебрать, стряхнуть пыль, словно археолог, чтобы не пропустить ни одной самой мелкой вещицы. Вдруг таких тетрадей несколько? Я не помнила, чтобы отец когда-то что-то писал, но чем он занимался здесь, в мастерской, никто не знал. Что, если он вёл дневники на протяжении всех лет, которые мы жили в лесу? Тогда я узнаю даже то, о чём мне никогда не рассказывали.
К утру в мастерской воцарился идеальный порядок, которого не было и при отце. Но я не нашла больше ни одной записи. Прижав к груди потрёпанную тетрадь, я как
Метель прекратилась. Было ещё темно, но я знала, что вот-вот небо под низкими облаками начнёт сереть. Оно проглотит рассвет, потом снова пойдёт снег и будет идти весь день. Неизвестно, когда я увижу солнце. Но это не слишком беспокоило меня. Нужно сделать две вещи: поспать и прочитать дневник отца.
Я подремала часа три, но большую часть этого времени сознание барахталось где-то на границе яви. Я слышала, как дышала и сопела Джемма, как тикали часы на стене, как скрипела кровать, когда я переворачивалась с боку на бок. Когда я всё-таки засыпала, перед глазами мелькали лица: серые, пустые, сливающиеся в неразличимую толпу. Я хотела выкрикнуть чьё-то имя, махнуть кому-то рукой, но не могла отыскать ни одной знакомой приметы.
Я проснулась с тяжёлой головой, сухими глазами и учащённым сердцебиением. Мозг лихорадочно работал. Покосилась на лежащую на столе тетрадь. Она была реальна, как и всё вокруг: стылый воздух в нетопленном доме, тяжёлое ватное одеяло, поскуливание Джеммы, рвущейся на улицу.
Я выпустила собаку, хлебнула холодной воды из металлической кружки, взяла дневник отца и снова зарылась в постель. Не встану с места, пока не узнаю, о чём он писал. В тот момент, когда я открыла тетрадь, мне послышалось, будто за окном протяжно проухал филин.
2 октября 1998 года
06:43
У нас будет ребёнок. Марго сообщила об этом вчера, когда я удобно устроился в постели и ждал, когда ко мне прижмётся её тёплое тело. Следующие несколько минут прошли как в тумане. Она, конечно, заметила мой ступор и успела обидеться. Пришлось быстро взять себя в руки и изобразить радость. Получилось хреново. Всё, что я смог, это прижать её к себе и, глядя в потолок, выдавить, что ужасно счастлив. В итоге я не спал всю ночь, размышляя о том, как жить дальше. Но главное, что Марго вроде бы поверила мне и успокоилась.
Наша жизнь изменится совсем скоро, ничего не попишешь. Я не боюсь вечного бардака, бессонных ночей или грязных пелёнок. Но что, если ей понадобится врач? А если она захочет вернуться в город? Смогу ли я отпустить её?
Марго заявила, что родится девочка. Странно, что эта мысль её нисколько не пугает. Как она не поймёт, что с мальчиком было бы в сто раз проще? Мне нужны ещё одни рабочие руки. И я хочу быть уверен в том, что, если со мной что-то случится, Марго будет кому защитить.
Но, чёрт подери, она наверняка права. Как всегда. Словно знает наперёд.
Ха, пора бы написать, зачем я на самом деле завёл дневник. Первый раз в жизни. Я всего лишь хотел признаться самому себе, что в этом мире до сих пор существуют
А теперь можно закрыть тетрадь и заняться делом. Иначе мы останемся без ужина.
29 октября 1998 года
21:36
Всё это ложь от первого до последнего слова. Ложь жалкого труса, который боится признать правду и делает вид, что живёт нормальной, счастливой жизнью.
Я никогда не был счастлив до конца. С чего бы? Я не знал родителей, рос в детском доме. Потом армия, война и – как ответ на все вопросы и одновременно конец света – диагноз, больница, одиночество.
Всегда один. Появился из ниоткуда. Мне не сказали, что стало с родителями: бросили они меня, погибли или просто променяли на дозу герыча или бутылку палёного спирта. Прошёл несколько кругов ада, попал в никуда. Ни одного якоря. Ни друга, ни дома. Для одних – слишком умный, для других – слишком замкнутый. Так и болтался по жизни, пока не встретил Марго.
Я начал вести дневник, только чтобы упорядочить хаос в собственной башке. Понять, хаос ли это. И возможен ли в этом мире покой для такого психа, как я.
15 ноября 1998 года
05:59
Маргарита. Моё счастье, моя боль. Я никогда не говорил тебе красивых слов. Может, ещё не поздно? Смогу ли произнести вслух нечто подобное? Писать проще. Никто не увидит.
Я не думал, что доживу до этого. Что у меня будет дом, жена, ребёнок. Что-то настоящее, осязаемое. Крепкое и хрупкое одновременно. Но я смогу в любой момент обнять твои худые плечи и погладить живот, в котором живёт наша дочь. Вот видишь, я уже смирился с тем, что это девчонка.
Ты спишь, за окном темно, а я сбежал в мастерскую, чтобы черкнуть пару каракуль. Однажды я пообещал тебе не врать. Что ж, буду честным до конца. Возможно, когда-нибудь эти строки станут моим оправданием. Или приговором.
Я часто вспоминаю тот день, когда проходил мимо оперного и остановился, чтобы прикурить. И вдруг увидел тебя. Сидишь себе на скамейке с карандашом и альбомом в руке, никого не замечаешь. Тонкая, светлая, юная.
Ты так пристально смотрела на здание театра: сразу понятно, что именно рисовала. Приблизившись из-за спины, по-партизански, так, чтобы ты ничего не заметила, я прищурился и разглядел на листе… густой еловый лес и горы. Вовсе не здание театра, а то место, которое я увидел, стоя однажды в холодной ноябрьской Оби с желанием утопиться.
Дезориентация – так, что ли, можно описать мои ощущения? Куда уж точнее.
Я стоял как дурак и смотрел то в альбом, то на твою небрежно заплетённую косу, лежащую вдоль позвоночника. А ты просто обернулась и, ничуть не удивившись и не испугавшись, спросила:
– Зачем вы подглядываете? Я не люблю.
– А что ты любишь?
Я сразу перешёл на ты, но не потому, что ты была младше, а потому, что понял: это игра, в которую нужно сыграть, чтобы уже через короткое время мы стали друг другу самыми близкими людьми.