Дипломатия Волков

Лайл Холли

Она внимательно изучала его лицо. Хасмаль молчал, ощущая в ней перемену своей судьбы. Наконец незнакомка произнесла:

— Ты странный раб. Ты не просил о свободе — но называешь себя свободным. Ты ничем не грозил нам, если мы не освободим тебя, — и утверждаешь, что поражен проклятием. Ты не пытался вернуть себе коня или пожитки — хотя Флонабан говорит, что ты видел свою лошадь среди наших.

— Итак, Флонабан все-таки разговаривает по-иберански?

— Ты тоже знаешь шомбийский, или я не права? Мы велели ему выяснить о тебе

все что удастся. И ты основательно помог ему. Но, должна признаться, совсем не так, как помогают рабы.

Хасмаль улыбнулся и промолчал. Вежливость, благодарность за хорошее обхождение, капелька информации, попавшая в нужный момент и нужное ухо, обычно приносили свои плоды. Оставалось только надеяться, что плоды эти окажутся полезными для него.

Женщина также ждала, словно бы надеялась услышать от него что-то еще — быть может, протесты против рабского положения и просьбу о возвращении своих пожитков. Хасмаль молчал, и она наградила его ослепительной улыбкой, изогнув брови дугой.

— Великолепно. Молчание делает тебе честь.

И тут она промолвила слова, потрясшие его до глубины души:

— Катарре койте гомбри… хай аллу ниш?

Это было приветствие, которым пользовались Соколы; слова, оставшиеся от языка, почти целиком уничтоженного бурями времени, были сохранены братьями, поклявшимися хранить тайны прошлого и содействовать осуществлению пророчеств, которые должны благотворно повлиять на участь всего человечества. Отец объяснял ему, что фраза эта означает: «Сокол предлагает тебе свои крылья… ты полетишь?»

Хасмаль ответил словами, которым научил его отец:

— Алла менчес, на гомбри амби кайта камм. Я согласен и за соколиные крылья отдам свое сердце.

— Удачная встреча, брат, — сказала она и, склонившись над ним, отперла кольцо, приковывавшее его к камню. Тяжелые косы скользнули по нагим плечам Хасмаля, сладостный, чуть отдающий мускусом запах наполнил ноздри. И вдруг он почувствовал, что никакими словами не может выразить свою благодарность за то, что грубое полотенце по-прежнему окутывает его чресла. — Нам нужно кое-что обсудить; пойдем со мной.

Так, почти мгновенно, он оказался гостем, а не рабом Гиру-налле. Женщина вывела его из шатра, и он заметил, что повозки выстроились в цепочку, люди привязывают заводных лошадей к задкам повозок, а наездники уже разъезжают вокруг огромного поезда, выкрикивая приказы.

Женщина привела его к прекрасной, расписной повозке, которую назвала своей резиденцией. Возница уже сидел на высокой поперечине с вожжами в руках. Махнув ему, она крикнула по-шомбийски, а потом пригласила Хасмаля в свой дом на колесах.

Вступив внутрь, он был совершенно очарован. Ему еще не приводилось бывать в повозках Гиру, и он даже не представлял, каким восхитительным может сделаться столь ограниченное пространство. Он оказался в комнате, на отполированном до блеска полу из плотно пригнанных друг к другу деревянных досок, под расписным деревянным

потолком, достаточно высоким, чтобы можно было свободно стоять. Вдоль одной стены, под окном из настоящего стекла, тянулась покрытая мягкой обивкой скамья. Вдоль другой разместились кладовая и шкаф с ящичками от пола до потолка; между ними располагалось место для приготовления пищи. Передняя часть была отведена под глубокий шкаф с лесенкой, наверху которого находилась ниша с матрасом и несколькими туго набитыми подушками.

У нее есть все необходимое для жизни, подумал Хасмаль, причем во всяком уголке, куда бы она ни попала.

Сняв одну из подушек с длинной скамейки, женщина открыла крышку устроенного там сундука. Достала оттуда пару поношенных темно-зеленых кожаных брюк и шелковую, сизую как голубь рубашку. Она перебросила Хасмалю эти вещи, и он стал одеваться, не забывая о том, что женщина следит за ним. Одежда пришлась ему почти впору — и это притом, что мужчины Гиру были преимущественно рослыми и стройными… рядом с ними Хасмаль казался скорее невысоким, но мускулистым.

— Чьи они?

— Теперь твои. А прежде принадлежали другу… но он перебрался отсюда.

— Спасибо тебе, — он помедлил, не зная ее имени, — госпожа.

— Какая из меня госпожа! — сказала та. — Просто женщина. Можешь звать меня Аларистой.

Это не было ее именем, он знал это. Гиру никогда не называли свои истинные имена, ибо знание настоящего имени дает власть над душою.

Он кивнул.

— Алариста. А меня зовут Чобе.

Так его звали в детстве; подобным образом Хасмаль избегал бестактности, ибо, назвавшись перед ней своим именем, отчасти возлагал ответственность за свою душу, хотела она того или нет.

Когда он оделся, хозяйка велела ему сесть и предложила напиток, названный ею кемишем, который, по ее словам, приготовлялся из семян и плодов растения кокова, красного перца и молодой сушеной рыбы, смесь крепкую, едкую и сомнительную, — по правде сказать, более отвратительной жидкости ему еще не приводилось пробовать. Дома из тертой коковы и меда приготовляли сладкое и приятное питье. Хасмаль даже не представлял, что можно найти способ сделать кокову настолько отвратительной. Тем не менее он был гостем, и что еще важнее, гостем собрата — Сокола; в таковом качестве он был вынужден и проглотить мерзкую жижу, и улыбнуться, и выразить свое удовольствие.

Покончив с питьем, она наконец перешла к тому, что было у нее на уме.

— Когда Флонабан сказал мне, будто ты проклят, я сразу ответила ему, что это чушь и что ты пытаешься запугать его и таким образом найти путь на свободу. Однако я не стану верить подобному утверждению, не получив доказательств.

Она улыбнулась.

— Конечно.

Он остановился, не добавляя никаких подробностей, ибо, услышав, она передаст их кому-нибудь, а он не хотел распространять вестей о себе.

— Я гадал. И увидел… жуткую вещь.