Диктатор
Шрифт:
Дени, с улыбкой. Только-то!
Фереоль, как выше. Что ты произнес одну из твоих лучших речей.
Дени. Еще одну речь.
Фереоль, серьезно. Но красноречие великая вещь. И речь может быть очень важным действием.
Дени, недоверчиво. Да?
Фереоль, тоном спокойного объяснения. Хотя бы с точки зрения пропаганды. Я, когда говорю на митинге, проповедую всего только единоверцам. А выдержки из твоей речи будут вынуждены напечатать все газеты. Для наших идей это способ прорвать санитарный кордон. Даже
Дени, глядя на него. Но… ты же знаешь, что я свалил министерство?
Фереоль, с учтивой торопливостью. Да, еще и это, разумеется.
Дени. Молчание. Дени о чем-то думает, взглядывает на Фереоля, опять погружается в раздумье. Потом мягко и вначале медленно. Знаешь, о чем я думал, возвращаясь из Палаты? О классе отца Камиля, где мы когда-то сходились после вечернего урока, последний год в колледже. Помнишь? Давно мы об этом не говорили.
Фереоль. Помню.
Дени, мягко, просто. Я не раз об этом думал последнее время. И с каждым разом все это мне казалось как-то еще более чудесным. Словно легендарная сцена, лежащая в основе некоего предания, вспоминаемая в известные сроки, воссоздаваемая ради того знаменательного смысла, который в ней кроется и который, в промежутки, растет. Я не знаю, существовали ли когда-нибудь одновременно, в прошлом, все те подробности, которые мне приходят на память. Не то чтобы их было очень много. Но каждая из них полна для меня такого значения, так меня волнует, излучает такой свет, что я не думаю, чтобы действительность вообще могла когда-либо создать нечто столь насыщенное (Фереоль сначала удивлен, потом становится очень внимателен, ловит слова, ощущая малейшие их оттенки, быть может, подавляя наплыв глухого волнения). Мы вдвоем, на задней скамье. Отворено окно. Раскрытая страница еще светла; а между тем, по ту сторону двора, под башенными часами встает луна. В соседней церкви орган и пение, ежедневный обряд, над которым мы никогда не задумывались, но который мы принимаем целиком. Обряд, на который какие-то люди сошлись по уже темным улицам; который создан для других, но который мы у них взяли. И чувство, что мы в одной из столиц, в одном из больших мировых городов, на склоне дня, когда первые огни пробуждают к новой жизни великую утомленную мысль… Но я, может быть, грежу? Быть может, я сам создал это воспоминание, чтобы любоваться им?
Фереоль. Нет, нет. Это именно так.
Дени. Почему я об этом думаю, особенно последнее время? Потому ли, что я старею? Или потому, что я немного переутомился и легче волнуюсь?
Фереоль. Я тоже часто думаю об этом времени.
Дени, с большей живостью. Правда? Ты тоже? (Пауза). И ты вспоминаешь наши беседы, эти долгие споры шепотом? Все, что мы понимали? Все, о чем мы судили? Да? Требовалось заключить с жизнью как бы основной договор, и надо было спорить, отстаивать статью за статьей. И пение органа, которое нас поддерживало. А главное — ощущение, будто между нами и миром — какая-то исключительная близость, какая-то легкость общения, которая потом прервется, или еще — что мы располагаем известным сроком, как астрономы; что истина, ты понимаешь, что я разумею под этим словом, не так уж быстро проходит в перигее. (Пауза). Фереоль, когда ты думаешь об этом времени, почему ты о нем думаешь? Я хочу сказать, чего ты в нем ищешь?
Фереоль, помолчав. Советов.
Дени. А! Тоже советов. (Помолчав). Таких же?
Фереоль. Может быть.
Дени, не сразу. Тогда откуда же это расстояние, которое
Фереоль. Оно тебе кажется большим?
Дени, многозначительно. Возрастающим, а это хуже.
Фереоль. И тебе кажется, не правда ли, что это я удаляюсь? (Пауза). Что касается тебя, то у тебя совесть совершенно спокойна?
Дени. Что я сделал, чтобы ей не быть спокойной?
Фереоль. Как долго ты еще будешь вправе говорить так?
Дени, оживляясь. Опять этот твой странный тон со мной, эта атмосфера неуловимого осуждения, которую я ощущаю теперь всякий раз, когда мы вместе! Это невероятно! Я возвращаюсь оттуда, где я вел упорную борьбу за всех вас, час за часом. Наши враги воображают, что эта неожиданная победа вскружит нам головы, что меня захлестнет ваш восторг. Если бы они видели нас с тобой! Если бы они нас слышали!
Фереоль. Нашим врагам следовало бы знать, что мы любим простоту и чтим не столько людей, сколько идеи.
Дени. Представь себе нас в прежние времена и что вот я прихожу к тебе с такой вестью, что я являюсь к тебе, неся в руках такую огромную возможность. (При слове «возможность» Фереоль внимательно смотрит на Дени). А сейчас я готов думать, что я виновен и что меня только из снисхождения не упрекают открыто.
Фереоль. Ты искажаешь.
Дени, с силой и живостью. Да нет же! Я откровенно указываю на недуг нашей дружбы, который становится, наконец, нестерпим. Он тянется слишком долго. Еще когда я вступал в Палату, тому тринадцать лет, мне так и не удалось узнать, что ты об этом думаешь. Одобрял ли ты меня? Нет, потому что сам ты отказывался поступить, как я. Не одобрял? Нет, по-видимому. Ты даже помог мне победить остававшиеся у меня еще сомнения. Во время последних выборов, когда экстремисты требовали массового воздержания и снятия всех кандидатур, ты сам добился от них уступчивости. А между тем казалось так, будто за ними стоишь ты и что самая их брань выдает, немного неуклюже, твою заднюю мысль. Три недели тому назад, когда я излагал комитету этот проект молчаливого соглашения с левыми, которое должно было привести к падению министерства, ты, правда, возражал мне, ты указывал на опасные стороны этого маневра, но как человек, с которым можно столковаться, который не считает, что здесь затронуты принципы. А между тем, я не могу ступить шагу, я не могу сделать ни малейшего движения без того, чтобы не натолкнуться на это незримое осуждение, которое от тебя исходит. С меня довольно. Так как ты скрываешь от меня твою истинную мысль, я тебе ее выскажу. Вот она: я ренегат, а ты, неподкупный свидетель, вот уже двадцать лет следишь за тем, как я шаг за шагом отрекаюсь.
Фереоль, довольно вяло. Это нелепо.
Дени. Да, нелепо, что ты так думаешь. Но ты так думаешь.
Фереоль. Я даже лишен возможности объясниться, потому что, по-твоему, ты лучше читаешь мои мысли, чем я сам!
Дени, с пафосом. Хорошо, чему я неверен? Не нашей молодости. В те годы мы не занимались политикой. Мы не принадлежали ни к какой партии. Самая мысль об этом отравила бы нам будущее.
Фереоль. Само собой, в этом весь вопрос: в чем наша верность? В чем наш закон? (Мягко). В конце концов, важны лишь поступки. Отдельный поступок нередко темен, но ряд поступков постепенно рождает свет. Что ты теперь намерен делать?
Дени, пристально глядит на Фереоля, потом хмуро. Не знаю.
Фереоль. Как? Ты не знаешь?
Дени. Нет.
Фереоль, мягко. Это великое напряжение, которое ты вынес, эти кулуарные переговоры, эта многочасовая речь — все это впустую? Ты свалил министерство от нечего делать?