Дикки-Король
Шрифт:
— Я работаю честно! Выкладываюсь! Из кожи лезу вон. Я три года не отдыхал. Совсем недавно, перед этим турне, я хотел провести неделю в Оверне с Мари-Лу… Ведь обалдеть можно — мы собирались осмотреть несколько маленьких кафе, узнать цены на предмет покупки, ты же знаешь, что Мари хочет купить кафе, просто помешалась на этом. Я бы перекрасил волосы, чтобы меня никто не узнал, мы бы чудесно провели время… Так нет же… В последний момент летний бум, парад «звезд», и все пошло прахом. Не могу я больше, осточертело!
Нервно расхаживая по комнате, Дикки машинально взял в руки валявшиеся на столике газеты.
— Надо же,
Читает.
В дверь постучали. Официант принес на подносе огромные бифштексы и ярко украшенные закуски.
— Подпишете счет, мсье?
— Ну же, Роже! Подпиши, — говорит Дикки, не отрываясь от газеты.
Этот голос неприятен Роже. «Я ему и нянька, и слуга! Дальше некуда!» Но счет подписал, бросил взгляд на поднос и не удержался от соблазна унизить кого-то другого.
— Вы салат забыли. А это что за дрянь? Я же просил бордо, а не уксус! У вас разве нет выбора вин? Можете отнести это назад. Я такого не пью!
Дикки поднял голову. Длинные волосы упали на плечи. Официант увидел его лицо, узнал, вспыхнул от восторга.
— В чем дело? Тебе не нравится вино? — обратился Дикки к Роже отсутствующим голосом. Статья, наверное, и в самом деле была неприятной. Роже почувствовал себя немного отмщенным.
— Пить невозможно, — изрек он непререкаемым тоном. — Ты испортил бы себе желудок.
Официант засуетился.
— О, конечно, мсье! Я не знал, что это для мсье… Сейчас же принесу другую бутылку! А не могли бы вы, господин Руа, подарить мне вашу фотографию с надписью, когда я вернусь?
— Разумеется, — ответил Дикки тем же сдавленным голосом.
Официант вышел.
— Дикки! Что-нибудь не так?
Дикки протянул ему газету молча, будто не в силах был говорить.
— Алекс? Слушай, мне кажется, ты должен прийти… Да, к Дикки в номер. Нет, я тут рядом, звоню от себя… Совсем подавлен… Да все эти статьи… Нет, в самом деле убит… Это ты должен сказать ему сам! В конце концов, мне платят не за то, чтобы я твердил ему, будто он Шаляпин!
Алекс сразу помчался. Доктор был уже в номере. Дикки пластом лежал на кровати, был мрачен и даже не смотрел телевизор, хотя и не выключил его; дурной знак. Преисполненный наигранного оптимизма, вихрем ворвался Алекс.
— Как дела, малыш? Погодка-то какова! Вечером будет полно народу, ты должен быть доволен! А, да! Газета… Ты же понимаешь, что это такое, Дикки! Просто-напросто дерьмо! Подобные гадости говорили о самых великих. Эти жалкие неудачники брызжут слюной, потому что ты молод, красив, имеешь безумный успех и в день зарабатываешь столько, сколько они за год или три. Все это не должно тебя задевать!
Дикки встал и прошелся по комнате. Щеки у него ввалились, словно от истощения, но он как будто слегка расслабился. Алекс мужественно продолжал твердить свое:
— Послушай, Дикки, ведь такие сплетни ходят обо всех знаменитостях, всех «звездах»! Дребедень эту никто не читает, ее выбрасывают в сортир! Смеются лад ней!
— Ну подумай, — подхватил врач. — В искусстве всегда так. Вспомни художников, Ван Гога, импрессионистов… Прошли годы, прежде чем их признали…
— Совершенно верно! — простодушно подтвердил Алекс. — Слышишь — годы! Да им и не снилось столько поклонников! А такой успех?!
Дикки только и надо было, чтобы его убедили.
— Но
— И Бангладеш, и Иран, и сумасшедший, который хотел убить Мирей Матье. Так ты полагаешь, все это уладится, как только ты прекратишь петь или снизишь цены на билеты? Наоборот, появится еще полсотни безработных. Самое меньшее! Подумай немножко и о других! О твоих музыкантах! Жена Рене ждет второго ребенка, Жанно купил в кредит домишко, Дейв нигде не найдет работы, если его вышвырнут на улицу… Ты же не бросишь их в разгар гастролей. Ладно, обсудим эти проблемы потом, если хочешь. А пять тысяч человек, что придут послушать тебя сегодня вечером? По меньшей мере пять тысяч! И это лишь те, что уже купили билеты, а ведь день солнечный и скамейки на трибунах скоро высохнут, значит, придут и другие, что ждали до последнего момента, пока погода не установится… В конце концов, может быть, они и есть те самые безработные или люди, у кого масса всяких неприятностей. И если они выкладывают свои двадцать, тридцать, сорок монет, то уж наверняка не ради благотворительности! А затем, чтобы забыться на часок-другой, чтобы продержаться еще неделю, чтобы им легче было жить.
— В сущности, ты исполняешь своего рода общественный долг… — заметил врач с абсолютно серьезной миной.
— Ты уверен?
Ирония была чужда Дикки, так же как злость.
«Чистая душа», — подумал доктор. Растроганный простодушием Дикки, он и сам почти уже верил в это.
— Я убежден. Спроси Алекса.
— Ясное дело! — подтвердил Алекс. — Не можешь же ты все бросить, когда столько людей жаждет увидеть тебя!
— Я иду одеваться, — смиренно произнес Дикки.
Кризис удалось предотвратить. Но настроение Дикки не улучшилось.
— Подождите меня в баре, — сказал он. — Ведь я успею выпить стаканчик?
— Ну разумеется, малыш! Если тебе нужно время, немного задержим начало. Да, знаешь? От Пер Спока прислали твои новые костюмы. Если хочешь, тебе сейчас принесут их.
На этот раз с лица Дикки и в самом деле исчезла напряженность.
— О, да, конечно… Я надену светлый костюм и спущусь выпить с вами. Ждите внизу, это будет сюрпризом.
Ветер переменился. Они вышли в коридор. Алекс вытер лоб.
— Вот так! — заметил доктор.
— Что так? Это надо было сделать, — сказал Алекс самодовольно, словно укротитель, усмиривший разъяренного тигра. — Для тебя-то он пока первая «звезда». И по сравнению с другими Дикки — ангел. Они же чокнутые, все чокнутые. А Дикки лишь тихопомешанный. Ведь бывает, такие попадаются! Сущие звери!
— Все-таки, — заявил врач, входя в бар, — твой парень, видишь ли, немного шизоид. Все это может плохо кончиться… Вот что меня беспокоит.
Они заказали напитки.
— С этими «звездами» никогда не знаешь покоя, — продолжал Алекс, расслабляясь. — Они как атомная бомба, осадки неизбежны. Но Дикки меня злит тем, что не замечает в этих статьях самого неприятного. Мне сто раз наплевать, если они считают его плохим певцом. Это никогда никому не мешало выдвинуться. Но ведь пресса недвусмысленно намекает, что он извращенец, — это-то и выводит меня из себя, ведь такое не понравится его зрителям, простым людям.