Дикие сердца

Джессинжер Джей Ти

Он помогает мне сесть прямо и надевает футболку.

Она огромная, удобная и пахнет им. Возможно, я никогда её не сниму.

— Ложись на спину.

Я делаю, как он приказывает, наблюдая за его лицом, когда он стягивает футболку с моих бедер, затем снимает с меня полотенце, вытаскивая его из-под моего тела. Когда это сделано, он спрашивает: — Оставить трусики или снять?

Вместо ответа я приподнимаю бедра.

Он снимает мокрые трусики, залезает под футболку, чтобы добраться до них, затем спускает их вниз по

моим ногам. Вместе с полотенцем он относит их в ванную.

Когда он возвращается, я зеваю. Он натягивает на меня одеяло и подотыкает его.

Он наклоняется и целует меня в лоб. Затем возвращается к кожаному креслу в углу и садится, складывая руки на животе и закрывая глаза.

— Maл?

— Что?

— Ты действительно собирался убить меня?

Он не отвечает. Я принимаю его молчание за согласие. Я снова зеваю, устраиваясь поудобнее на подушке, довольная, чистая и измученная.

Я засыпаю под присмотром моего безмолвного смотрителя-убийцы, оберегающего меня.

На этот раз, когда мне снится стрельба, он рядом, чтобы защитить меня щитом и пылающим мечом.

28

Райли

Следующие несколько дней Мал странно молчалив. Он больше не оставляет меня одну. Всякий раз, когда я просыпаюсь, он в комнате, сидит в кожаном кресле и наблюдает за мной.

Он помогает мне совершать короткие прогулки по хижине, позволяя мне опираться на его руку, когда я вздрагиваю и шаркаю ногами.

Он измеряет мою температуру, готовит мне еду и кормит меня ею, дает мне воду и лекарства, а также помогает мне лечь в постель и встать с нее, когда мне нужно в туалет.

Когда я спрашиваю его, почему у него нет телевизора, он качает головой. Когда я спрашиваю, как кто-то может жить без компьютера, он вздыхает. Он отвергает почти все мои попытки завязать разговор, особенно если это как-то связано с его образом жизни или с чем-то личным, касающимся его.

На четвертый день "лечения молчанием" он ни с того ни с сего спрашивает, не хочу ли я еще раз принять ванну.

—Да, — говорю я, радуясь, что он наконец-то вернулся из того, что было у него в голове. — Я бы очень этого хотела.

С задумчивым видом он кивает.

Он сидит на краю кровати, упершись локтями в колени и свесив руки, уставившись в ковер. На улице темно. Все свечи в комнате зажжены, придавая ей теплое, домашнее сияние.

Когда он не двигается и не говорит ничего больше, я осторожно спрашиваю: — Ты имел в виду сейчас?

В качестве ответа он встает, идет в ванную и открывает кран в ванне. Он возвращается и поднимает меня на

руки.

Я не спорю, что мне следует идти самой. Он не в настроении выслушивать мою дерзость, это все, что я могу сказать. Я просто позволила ему отнести меня в ванную и раздеть, снова чувствуя себя ужасно неловко, но теперь веря, что он не поставит меня в еще большую неловкость, чем сейчас.

Когда я лежу в воде, а его руки зарываются в мои волосы, он снова начинает говорить со мной по-русски, как в прошлый раз, когда мыл меня в ванне.

Он говорит и говорит, его низкий голос гипнотизирует интонацией иностранных слов.

В его тоне слышны эмоции, но это не гнев. Скорее наоборот. Как будто он пытается заставить меня понять что-то жизненно важное для него.

Я хочу спросить его о чем, но не спрашиваю.

Я знаю, что он не ответит.

Когда он ополоснул меня, вытер насухо и надел мне через голову еще одну из своих огромных чистых футболок, он объявляет, что пришло время снимать швы.

—О. Хорошо. Мне обязательно ехать в больницу из-за этого?

Взгляд, которым он одаривает меня, оскорбленный. Он поднимает меня и относит обратно в постель.

Он взбивает подушку у меня под головой, натягивает простыни, чтобы прикрыть мою промежность, задирает футболку чуть ниже груди и снимает повязку. Из ящика ночного столика он достает большой пинцет и пару хирургических ножниц, завернутых в пластик.

Беспокойство покрывается у меня на коже, как сыпь. — Это будет больно?

— Нет. Ты почувствуешь рывок или два, но это все.

Я киваю, зная, что он сказал бы мне, если бы это было больно.

Он открывает инструменты, очищает их марлевым тампоном и резко пахнущей жидкостью из коричневой бутылки, затем наклоняется ко мне и принимается за работу.

Через мгновение он говорит: — Все неплохо заживает. Этот шрам не будет таким уж страшным.

До сих пор я не решалась смотреть на рану, так что слышать это — облегчение. Однако, когда я поднимаю голову и смотрю вниз, на свой обнаженный живот, облегчение улетучивается, мгновенно сменяясь отвращением.

— Неплохо? Это отвратительно!

— Ты снова преувеличиваешь.

— Я Frankenstein! Посмотри на эту рану! Она длиной в фут! И почему, черт возьми, она имеет форму молнии? Хирург был пьян?

— Ему пришлось обойти твой пупок.

— Неужели он не мог сделать полумесяц? Я выгляжу как Гарри Поттер, раз десять, мать его так!

— Перестань кричать.

Застонав, я откидываю голову на подушку. — Вот тебе и бикини.

— Ты могла бы сделать татуировку, чтобы скрыть это. Пополнить свою коллекцию.

Его голос остается прежним, даже когда он произносит это, но в нем слышится отзвук теплоты, который заставляет меня задуматься.

— Я чувствую, ты хочешь что-то сказать о моих татуировках, Мал.