Дикие пчелы
Шрифт:
– А отчего не сравнять? Здесь житуха не хлеб с маслом. Рядом с чалой сам припрягешься и почнешь целину подымать, ежли жить хошь.
Купил Калина кобылицу с лошонком. Сбросил-таки пермяк пятерку, сказал:
– Пошли обмоем покупку-то. По целковому просадим на радостях, ты купил – я продал.
– Для ча же обмывать-то? Э, нет, деньга мне нужна и пренужна.
– Но ить так у нас заведено, чтобыть всякую покупку оросить спиртным. А то ить кобылица-то может зауросить.
– Нет. Ты из меня деньгу не тяни.
– Зря ты мало едомы берешь. Целину поднимать – сила нужна, – сказал Терентий.
– Сдюжим. Самим поболе, детям помене. Лебеда – тоже еда. Денег жалко. Еще пригодятся.
Здесь же толкался Безродный. Он ничего не покупал. Сверлил людей глазами, злился, будто кого-то искал. Но вот на ярмарку пригарцевал на поджаром арабе мужик. Из богатых, видно. Это был Иван Пятышин. Он недавно взял подряд на заготовку леса, поставил паровую лесопилку в тайге, чтобы готовить тес и плахи для города. Купил араба у пропившегося купца за бесценок. Завернул на ярмарку, чтобы пропустить стопарик спирта. Легко спрыгнул на землю. Любил Иван Пятышин иногда поиграть на людях. Но люди любили его и многое прощали ему. При беде, кроме как к Ивану, некуда и податься. Безродный догнал Пятышина, тронул за рукав, спросил:
– Эй, купец, не продашь ли коня?
– Могу продать, сотня серебром – и катись!
– Куплен!
Мужики ахнули и загомонили.
– Ну! Да ты, видно, с деньгой, дядя! Не рядимшись и купил.
– В своем кармане считай! – огрызнулся Безродный. – А потом я знаю толк в конях. За дерьмо деньги не платил бы.
Безродный отсчитал сто рублей серебром, подошел к жеребцу, хлопнул ладонью по холке, вскочил в седло и лихо послал его с места. Проскакал из конца в конец Ольги, вернулся. Спрыгнул с коня. Подошел к хозяину. Сказал:
– Ладный конь. Дых поставлен, ход мягкий. Спасибо! Айда в кабак, угощаю!
– Не откажусь.
Выпили по стакану разведенного спирта. Разговорились. Безродный спросил:
– Как здесь люд? На чем ты живешь?
– Я-то на чо? Я честный купец. Дороги строю, лес рублю. Свой люд поднимаю.
– А сам-то в барыше ли?
– Какой у меня барыш. Чаще в прогаре. Концы с концами едва свожу. Как не помочь людям. Для ча все это? Чтобы приживались к этой земле, крепли.
– Ишь, благодетель. А люди-то помнят ли твои дела?
– А счас проверим, помнят ли. Вона стоит у стойки Вериней Астафуров. Он с голодухи пух после наводнения, я взял его строить дорогу, ожил,
– А, Иван Андреич. Я перед тобой. Что прикажешь, мил человек?
– А ну сымай рубаху. Понимаешь, хочется еще выпить, но деньгу всю пораздал рабочим. Заложим, а ты походишь пока в зипуне.
– Ха-ха-ха! Да за-ради тебя и портки заложу кабатчику. Счас мы деньгу на выпивку добудем. Глафир, а Глафир, гля на мою рубаху, – подозвал Вериней кабатчика, – сколько дашь нам спиртного под залог?
– Да рубль дам.
– А за портки?… Ить они суконные, не халам-балам.
– За порты дам пятерку. Скидавай. Васька, купцам водки и пива. Живо, чего ты там закопался, стервец! – закричал кабатчик на сына.
Вериней снял рубашку, штаны, отдал под залог кабатчику, остался в одних холщовых подштанниках.
– Пьем. С тобой, Андреич, я хошь в ад, хошь в рай. Только ба сподручнее в рай.
В кабаке хохот. Пьяные разговоры. Но Безродный трезв. Его одним стаканом водки не споишь. Видит, как любовно все посматривают на Пятышина. Все готовы снять последнюю рубашку и выручить его.
– И такое было. Однова прогорел я на мостах. Платить нечем плотникам. Так что они сделали? Собрались и сказали: мы, мол, подождем ту деньгу. Ты уж не печалься, Андреич. Мало того, так пустили шапку по кругу и собрали деньги, чтобы я расплатился с рабочими. Здесь так: ежли ты мил мужикам, то они исподние штаны отдадут за-ради тебя. Что думаешь делать-то?
– Торговлю думаю заводить.
– В тайге у нас торговать туго. Тут надо без обмана и разных вывертов. Ну, я пошел. Глафир, отдай Веринею рубашку и штаны. Вот тебе расчет. Несподручно русскому человеку в одних подштанниках ходить на людях. Прощевайте!
Безродный вышел из кабака и тут же столкнулся с Цыганом.
– Где тебя леший носит? Жду не дождусь!
– Где носил, там уже меня нету. Сказ долгий.
– Что сделал? Говори!
– Все разведал, все прознал. Жить можно. Фазана много. Перо у него золотое. Здесь у меня друзья в доску. Прокутил все деньги с приставом и уездным головой. Пристав Баулин бабник и сквалыга. За деньги в огонь бросится. Наш в доску! Но остался я сир и гол. Дай десятку, с похмелья голова трещит.
– Купил коня и винтовку? – строго спросил Безродный.
– Как приказал. Лавку плотники рубят. Снял хатенцию – окосеешь. Море, тайга, сопки. Красотища! Бери водки, и пошли к приставу! Спрыснем нашу встречу. Он тоже сидит без гроша и ждет тебя как бога. Но только при нем не называй меня Цыганом, а полным именем – Григорий Севастьяныч.
– Вот что, Севастьяныч, заруби себе на носу, что ты для меня навеки Цыган. Ты мой раб до последнего вздоха! Понял? И с каких это пор рабы начинают посылать хозяина брать водку? Понял ли?