Дикие ночи
Шрифт:
Джамель смотрит на фотографию Сэми и спрашивает, кто это. У меня перед глазами немедленно встает образ умирающего Шерифа, окруженного братьями Гелиополиса, среди них был и Сэми. Я отвечаю:
— Так, приятель. Он сейчас в Пакистане.
Я читаю письмо Сэми. Он пишет о чем угодно, только не о нас. И ни слова об алхимиках-фашистах. Сэми рассказывает, что снимает людей, вооруженных паяльными лампами, которые разрезают на куски обшивки старых кораблей, в основном это безработные, вкалывающие за несколько рупий. Корабли затонули у самого берега, и во время отлива
Лора звонит, чтобы сказать, что уезжает на несколько дней; ее сообщение записал автоответчик. Следующие четыре дня я провожу с Джамелем, не отвечаю на телефонные звонки, отменяю все встречи. Он все время мне что-то рассказывает, не понимая, почему я интересуюсь его жизнью. Все очень просто — он дает мне минуты спокойствия. Джамель доверяет мне даже то, что никогда никому не говорил: его слова раскрывают передо мной ужасающую бездну несчастья. Я тихонько плачу в углу квартиры, плачу над абсурдной бессмысленностью судьбы Джамеля.
На шестой день Джамель уходит, сказав:
— Я хочу расправить крылья.
Пять ночей и четыре дня, проведенные в квартире, в белой квартире, которая, кажется, защищает нас от внешнего мира и города. Малейшее передвижение стало для меня пыткой. Наступил зимний час.
Мне стало легче после ухода Джамеля, мне хотелось, чтобы он перестал ходить вокруг меня кругами, громко читать вслух мою газету из-за плеча, снимать с меня наушники, чтобы узнать, что именно я слушаю. Мне хотелось бы, чтобы он за несколько секунд понял все о моей жизни, а я расспрашивал бы его о прошлом, задавал много раз одни и те же вопросы, помогал побороть тошноту, вызываемую некоторыми воспоминаниями.
Он уходит, и я начинаю рыдать. Джамель даже не представляет, что он для меня сделал: он вернул мне способность плакать, воистину бесценный дар. Я не могу остановиться. Он отправился в Гавр, в нашем языке название города начинается с той же буквы, что и слово ненависть. Я хотел бы, чтобы мои слезы помогли Джамелю прожить подольше. Почему я дал ему уйти? Мы могли бы бродить по улицам, смотреть на город, но я, как всегда, предпочел сказать: «Мне нужно работать». Мои слезы, соприкосновение с кожей Джамеля, смыли ли они с меня грязь диких ночей?
Я оплакиваю не только себя, но и Джамеля, уходящего от меня с тяжелым мешком своих проблем за спиной. Хватит ли у меня духу сесть в машину, обогнать поезд и встретить его на вокзале в Гавре? Потом ведь будет слишком поздно: я не знаю ни его имени, ни адреса… Джамель, Гавр, без работы, без определенного местожительства. Он наверняка потеряет тот клочок бумаги, на котором я записал ему свой адрес и номер телефона, или, забыв его в заднем кармане джинсов, сунет их в стиральный автомат.
Половина четвертого. Я все еще плачу. Звонит телефон. Это Джамель, он говорит, что потерялся у Северного вокзала, не нашел вокзала Сен-Лазар.
— У тебя странный голос, я что, разбудил тебя?
— Нет, я работал. Ты хочешь, чтобы я приехал за тобой?
— Да, пожалуйста, ты мне нужен.
Джамель отражается в моем ветровом стекле: высокий, худой, нервный, он стоит перед пивной на улице Лафайет, город толкает, пихает, не принимает его. Он садится в машину, и я отъезжаю. Чуть дальше, у Северного вокзала, он просит меня остановиться. Я сжимаю его руки в своих. Он спрашивает:
— Я помешал, оторвал тебя от чего-нибудь? Знаешь, когда ты подъехал, я вздохнул с облегчением… — И я вдруг рассказываю ему, что плакал и не мог остановиться.
Я еду очень медленно. Он шепчет:
— Ты знаешь, мне не так легко это выговорить, но… но… в первый раз кто-то плачет из-за меня… в общем… я, конечно, понимаю, что ты плакал не только из-за меня, но и из-за себя самого… но все-таки — это впервые.
Джамель в Гавре, Лора в Париже, Сэми вернулся из Карачи; он пришел за своими вещами, но оставил кровать. Марианна переехала, живет теперь на Монмартре, и он поселится у нее.
Я еду в госпиталь Тарнье. Трое врачей сидят за маленьким пластиковым столиком и рассматривают мою историю болезни. Они говорят между собой об изменении моей формулы крови. Сегодня на моей руке появились еще три фиолетовых нарыва, а лимфоциты упали до 218/мм 3. Врачи решают прописать мне АЗТ — двенадцать порошков в день — по два каждые четыре часа, даже ночью я должен буду вставать, чтобы принять лекарства.
В первые несколько дней я чувствую себя, как больная издыхающая собака: тошнота, боли в конечностях, тоска и апатия. Понемногу это проходит, но я теперь не переношу ни алкоголь ни наркотики, перестаю употреблять кокаин.
Джамель звонит мне. Он в Париже и хотел бы прийти ко мне. Прошлой ночью он ночевал у какого-то педика, который «снял» его на площади Невинных. Утром, уходя, он ему пригрозил, и тот дал ему денег, кожаную куртку, плейер и кассеты.
Джамель приходит ко мне с молодым парнем из Гавра, он говорит:
— Я встретил его на площади Клиши. — У парня белые обесцвеченные волосы. Мы садимся за круглый черный стол. Блондинчик достает из куртки пистолет и все, необходимое для приготовления понюшки: инсулин, лимон, маленькую ложечку, вату, пакетик героина. Я беру пистолет в руки — это вальтер — и прицеливаюсь в ведущего на экране телевизора. Рука у меня не дрожит.
Джамель и белобрысый колются одним и тем же шприцем, а потом предлагают его мне. Я отказываюсь и ухожу в комнату. Джамель догоняет меня, и я замечаю:
— А я-то думал, ты никогда не «ширяешься».
— Да это так, подумаешь, один маленький укольчик!
— Мне бы очень хотелось, чтобы твой приятель убрался вместе со своим пистолетом и наркотой!
Панк убирается. Мне звонит Лора, и я говорю, что не один и не могу встретиться с ней вечером. Она вешает трубку, не дослушав, не сказав даже «прощай». Джамель ложится рядом со мной, мы оба возбуждаемся, но любовью не занимаемся, потом одновременно засыпаем.