Дикие ночи
Шрифт:
Начался сезон дождей. Я еду под низвергающимися с неба потоками воды в старом длинном черном «датсуне», взятом напрокат съемочной группой. Сэми сидит рядом, он мало говорит, смотрит в темное небо. Между нами выросло невидимое препятствие: Сэми изменился, да и я тоже, наверное. Он работает хуже, чем прежде, я хочу его чему-нибудь научить, но мне кажется, что ему на все плевать и он просто издевается надо мной. Ночью мы ложимся под простыни, иногда целуем друг друга в щеку, иногда просто бросаем: «Спокойной ночи!» Сэми делает вид, что не замечает моего желания, как будто
Обе банды танцоров встречаются в Трешвиле. Мускулы, ножи, кастеты, нунчаки, зеркальные солнечные очки. Весь этот джентльменский набор они демонстрируют перед моей камерой. Они ходят кругами, улыбаются, но я спрашиваю себя, не зарежут ли они меня в следующую минуту. Я общаюсь только с главарями — Боно и Максом. Сирики помогает мне расставить танцоров по местам; я единственный белый среди безумства черных тел. Мне нравится это ощущение: если я совершу что-нибудь неуместное, позволю какой-нибудь неверный жест, лишнее слово, хрупкое равновесие может нарушиться, и они разнесут весь квартал. Продюсер в ужасе, он заперся у электриков. Танцоры из Трешвиля снимают рубашки и майки, а аджамцы остаются одетыми. Они становятся напротив друг друга, а я хожу вокруг них с камерой. Они танцуют: удары ногами и кулаками в сторону противников, напряженные лица, поднятые подбородки, совершенная красота.
Вечером Сэми «снимает» в ночном заведении Трешвиля молоденькую девочку. Мы приводим ее в хижину, и я ложусь, пока Сэми трахает ее в гостиной. Я плотно прикрыл дверь, но до меня все равно доносятся их стоны и хрипы. Я думаю о Лоре, о безумной страсти наших ночей и возбуждаюсь, ласкаю себя, потом иду в ванную, чтобы смыть сперму с живота, и слышу, как девушка кричит в гостиной. Я снова ложусь, но вопли не прекращаются — они с Сэми ссорятся. Я ужасно хочу спать, но шум мешает мне. Я встаю, надеваю трусы и открываю дверь в гостиную. Девушка на секунду замолкает, но тут же снова начинает орать. Сэми говорит ей, чтобы она убиралась, но она отказывается, пока он не даст ей еще денег. Я пытаюсь успокоить их обоих; девица говорит, что Сэми заплатил ей меньше, чем обещал, а он возражает, что она требует больше, хотя все уже получила. Проститутка снова начинает кричать, берет с низкого столика стакан, пытается раздавить его рукой. Когда она разжимает кулак, осколки стекла падают на пол, кровь капает на ковер. Я тоже начинаю кричать:
— Да хватит же наконец! — Потом достаю двести франков и протягиваю девушке. Она берет деньги окровавленной рукой, я открываю дверь, хватаю ее за плечи и рычу:
— Пошла вон, кретинка! — и выбрасываю ее на мостки.
Хлопнув дверью, я оборачиваюсь к Сэми и спрашиваю:
— Ты что, совсем рехнулся? Она хоть трахалась-то хорошо?
— Очень профессионально!
— Ты надевал резинку?
— Нет.
— Браво, абиджанские девицы становятся спидоносками.
— Да, ты-то знаешь, о чем говоришь!
Сэми ложится. На следующий день он встает очень рано и начинает собирать оборудование. Мы улетаем с отснятым материалом. Я увидел Абиджан в глазок видеокамеры и еще немного отдалился от Сэми.
Из
— Я только что узнала, почему люблю тебя и как именно нужно это делать.
Она добавляет, что уже неделю проводит время с парнем из своей школы, он ей нравится, и она думает, что тоже очень привлекает его. Но в самый ответственный момент у нее перед глазами встают наши тела, переплетенные в страстном объятии. Она не может решиться сказать мальчику, что у нее положительный анализ на СПИД, она боится его заразить.
Лора тоже стремится к простоте, ей хочется сократить страдания. Но все не так просто: какая-то тайная сила объединяет нас, помогая преодолеть все муки. Что это?
Сэми теперь редко ночует дома. Он назначает мне свидания и не приходит. Я звоню Марианне. Она говорит, что Сэми вернулся к ней, но иногда по вечерам она не знает, где он. Наше соперничество давно прекратилось, Марианна рассказывает мне о своей жизни, ей хотелось бы, чтобы газета занимала меньше времени, тогда она смогла бы закончить наконец свой роман. Я говорю:
— Сэми очень изменился.
Марианна соглашается:
— От меня он тоже ускользает.
Я рассказываю, что в Абиджане Сэми работал очень плохо, мысли его витали где-то далеко.
— Я пытался вразумить его, но ничего не вышло. Он просто сказал мне, что его отец был харки.
Марианна прерывает меня взрывом хохота:
— Господи, что за бред! Да его отец был испанцем, так же как и мать! Он хитрый, этот маленький негодяй, он прекрасно понимал, что отец-араб соблазнит тебя! Да еще и харки теперь…
Я предлагаю Марианне поужинать как-нибудь вечером втроем, чтобы объясниться, раскрепоститься… Марианна отвечает, что несколько дней назад за Сэми приходил парень, который ей очень не нравится.
— Правда, он не педик.
— Его зовут Пьер, у него «харлей», и он шляется с бандой бритоголовых дебилов?
— Да.
— Значит, Сэми не сказал тебе, что интересуется алхимией!
Наступает вечер, и я выхожу из дому с видеокамерой. Я ищу дома, на которых размещена неоновая реклама. Я снимаю здания, стоящие на кольцевом бульваре, гигантские неоновые буквы гаснут, я вхожу, поднимаюсь на последний этаж, выбираюсь на крышу и снимаю город, опускающийся в ночь. Я склоняюсь над пустотой и снимаю бездну.
Потом, когда наступает мой час, я спускаюсь с вершины и опускаюсь в пучину, в подземные глубины, во вместилище порока.
Иногда мне даже не нужно выходить из дому, безумные ночи сами приходят ко мне. Я один с виски, сигаретами и кокаином; один со своим телом, своей одеждой, своими испражнениями. Я проделываю сам с собой то, чем раньше занимались со мной мои партнеры по подземельям города: веревка, кожа, сталь.
Я решаю снимать все: увидеть рассвет, туманный час, час смерти. Через окно я снимаю стену напротив, грязную, темную, заплесневелую штукатурку, которая местами треснула, обнажив кирпичи. Мало кто из художников рисовал рассвет. Я вспоминаю Жерико и Караваджо.