Дезире
Шрифт:
— Вы рассказывали, дорогой генерал…
— Я… я забыл, что хотел сказать…
Я узнала бы этот голос из тысячи. Я слышала его под аккомпанемент дождя, голос звучал в темноте фиакра и возле двери квартиры, где я останавливалась в тот злосчастный приезд в Париж.
— К столу, к столу, — пригласила Жюли, и он подал ей руку. За ними следовали Жозеф с Жозефиной, Люсьен, Кристина и, наконец, я. Это был «семейный ужин» из политических соображений…
Ужин, семейный ужин из политических соображений оказался совсем другим, Боже мой, совсем другим, чем его представлял себе Жозеф. По замыслу Жозефа,
Наконец он прямо обратился к Жюли:
— Ваша сестра давно в Париже? — Вопрос был таким неожиданным, что Жюли вздрогнула и не сразу поняла.
— Вы обе из Марселя, не правда ли? Я хочу знать, давно ли в Париже ваша сестра? — повторил он.
Жюли удивленно ответила:
— Нет, всего несколько месяцев. Она первый раз в Париже, и ей здесь нравится. Правда, Дезире?
— Париж — очаровательный город, — ответила я тоном школьницы.
— Да, когда не идет дождь, — сказал Бернадотт, подмигнув мне.
— О, даже в дождь Париж прекрасен, как в сказке, — заметила Кристина.
— Вы правы, мадам, — сказал он серьезно. — Сказка может случиться и во время дождя…
Жозеф пытался вернуть разговор к текущим событиям.
— Я получил вчера письмо от брата. Он пишет, что все идет по плану, и английский флот под командованием генерала Нельсона не показывается.
— Это значит, что вашему брату везет! — И, подняв бокал: — За здоровье генерала Бонапарта. Есть вещь, за которую я ему чрезвычайно признателен…
Бернадотт держал себя так, что все видели: он считает себя равным Наполеону. Жозеф был озадачен и озабочен.
ЭТО произошло, когда подали десерт. Начала Жозефина, да, Жозефина — жена Наполеона. Я заметила, что она переводит взгляд с меня на Бернадотта и обратно. Она очень чутка к нюансам взаимоотношений между мужчиной и женщиной. До сих пор она молчала, но когда Жюли сказала: «Она впервые в Париже», брови Жозефины дрогнули, и она с интересом взглянула на Бернадотта.
Возможно, ей припомнилось, что Бернадотт также был среди гостей м-м Тальен в тот день… и теперь она сочла возможным перевести беседу с полувоенных, полуполитических рельсов на ту тему, которая интересовала ее больше. Она слегка наклонила к Бернадотту свою головку в детских буклях и спросила, кинув на него лукавый взгляд:
— Вероятно, не очень легко быть послом в Вене? Там такое светское общество, а ведь вы холостяк, м-сье Бернадотт. Вы никогда не жалеете, что в посольстве нет хозяйки?
Бернадотт решительно поднял нож и вилку.
— О, конечно! просто не могу выразить, дорогая Жозефина. Вы не можете себе представить, как мне бывает трудно оттого, что я не женат! — Затем, обращаясь ко всем присутствующим:
— Но я спрашиваю вас, медам и месье, что мне делать?
Никто не понял шутит он или говорит серьезно. Все молчали и, наконец, Жюли, из
— Вы еще не встретили ту, которую хотели бы назвать женой, генерал.
— О нет, мадам. Я ее нашел, но она исчезла и теперь… — он комически пожал плечами, глядя на меня. Лицо его прояснилось.
— Так нужно найти ее и просить ее руки, — воскликнула Кристина, которая, будучи дочерью трактирщика, не только не умела вести пустые светские разговоры, но и не понимала, что этот разговор необычен, и считала, что все в порядке вещей.
— Вы правы, мадам, — ответил живо Бернадотт. — Я буду просить ее руки. — С этими словами он поднялся, отодвинул стул и повернулся к Жозефу. — М-сье Бонапарт, я имею честь просить руки вашей свояченицы, м-ль Дезире Клари. — Он опустился на стул и спокойно ждал ответа.
— Я вас не понимаю, генерал. Вы шутите, — сказал Жозеф.
— Я говорю серьезно.
Наступило молчание.
— Я… я думаю, что следует дать Дезире время обдумать ваше лестное предложение, — сказал Жозеф.
— Я дал ей время, м-сье Бонапарт.
— Но разве вы не сегодня познакомились? — спросила Жюли дрожащим голосом.
Я подняла голову.
— Я от всего сердца хочу стать вашей женой, генерал Бернадотт…
Ко мне повернулись удивленные лица. Я не помню, как встала из-за стола, выбежала из комнаты. Я пришла в себя уже в своей спальне, в постели, вся в слезах. Вбежала Жюли, прижала меня к себе и стала утешать:
— Ты совсем не должна сдержать это слово! Ты можешь не выходить за него замуж! Утешься! Перестань плакать!
— Мне нужно поплакать, — ответила я, всхлипывая. — Я не виновата, я так ужасно счастлива, что должна поплакать!
Потом я умылась и напудрила лицо, однако, когда я вновь появилась в гостиной, Бернадотт заметил:
— Вы, конечно, опять плакали, м-ль Дезире?!
Они сидели на маленьком диванчике вдвоем с Жозефиной. Она тотчас же пересела в кресло, сказав:
— Теперь пусть Дезире сядет рядом с Жаном-Батистом.
Я села рядом с ним. Все заговорил о чем-то с явным намерением дать нам поговорить друг с другом. Жозеф приказал подать шампанского, Жюли занялась забытым десертом, когда Бернадотт, не ощущавший ни малейшей неловкости, сияющий, улыбающийся радостной улыбкой, подошел к ней.
— Мадам, вы не будете возражать, если я приглашу вашу сестру немного прокатиться в коляске?
— Нет, конечно, генерал. Когда? Завтра?
— Нет, сейчас.
— Но уже темно, — удивилась Жюли.
— Маленькая прогулка, Жюли. Мы быстро вернемся, — вмешалась я и выбежала из гостиной так быстро, что Бернадотт едва успел раскланяться с остальными.
Его коляска стояла перед домом, и мы поехали, окруженные душистой мглой летнего вечера. Цвели липы. Мы не обменялись ни словом, пока коляска не остановилась на мосту.
— Это — тот мост! — сказал Бернадотт. Мы вышли из коляски и дошли до середины моста. Потом мы наклонились и смотрели на пляшущие в воде отражения городских огней.
— Я много раз был возле вашего дома, но никто не мог указать, где вас искать.
— Эти люди знали, что я приезжала в Париж тайком от мамы и Жюли.
Когда мы опять сели в коляску, он обнял меня. Моя голова прижалась к его груди как раз под эполетом.