Дезире

Зелинко Анна-Мария

— Действительно, стены имеют уши. Однако я удивлен, что стены замка Або также имели уши… — он засмеялся. — Знаете, что ваш супруг мне ответил?

Я молчала. Мой гнев прошел, осталась только усталость.

— Наследный принц ответил мне: «Разве я уже не женат?» Более к этому вопросу мы не возвращались. Вы, надеюсь, успокоились теперь, Ваше высочество?

— Я не беспокоилась, сир. Во всяком случае, по этому поводу. Выпейте еще бокал, мой дорогой… кузен.

Талейран подал нам бокалы. Он больше не оставлял нас одних ни на минуту.

— Если

я могу быть вам чем-нибудь полезен, приказывайте, Ваше высочество, — галантно сказал царь.

— Вы очень добры, сир, но я ни в чем не нуждаюсь.

— Может быть, почетный караул из офицеров моей гвардии?

— Ради Бога, не надо!

Талейран улыбнулся своей немного насмешливой улыбкой.

— Понимаю, — сказал царь. — Конечно, я понимаю, дорогая кузина, — он склонился к моей руке. — И если бы я познакомился с вами раньше, я никогда не сделал бы такого предложения наследному принцу Швеции. Я говорю о своем предложении в замке Або…

— Но вы же хотели ему добра, — сказала я, чтобы его утешить.

— Женщины в моей семье, об одной из которых шла речь, к сожалению, некрасивы. Вы же… дорогая кузина… — конец фразы потерялся в звяканье шпор.

Дверь уже давно закрылась за моим высоким гостем, а я стояла неподвижно посреди гостиной. Я так устала, что не могла двигаться. Мой взгляд упал на корзину фиалок.

— Граф Розен, откуда эти фиалки?

— Их привез Коленкур. Он привез их из Фонтенбло.

Я подошла к камину. Среди цветов лежало письмо.

Я открыла конверт и вынула белый листок, на котором была выведена одна буква: «Н»… Я погрузила руки и лицо в корзину фиалок. Они пахли так нежно, они были еще живые и уже почти мертвые.

В эту ночь с 12 на 13 апреля я не гасила свечи на своем рабочем столе. Пробило час ночи. Я была вся напряжена. Я вслушивалась в тишину ночи, и она казалась мне такой глубокой!

Пробило два часа. Послышался стук колес. Потом колеса замолкли, и я услышала звяканье оружия, звук, который происходит, когда берут «на караул». Хлопанье дверьми, голоса, три, четыре… И тот, который я так ждала… Я легла на постель и закрыла глаза. По лестнице быстрые шаги… Они приближались. Кто-то перескакивал через две ступеньки. Кто-то широко распахнул дверь моей комнаты, кто-то целовал меня в губы, в глаза, в щеки… Жан-Батист, мой Жан-Батист!..

— Тебе нужно выпить чего-нибудь горячего. Ты проделал такой долгий путь, — сказала я не к месту. Жан-Батист стоял на коленях возле моего изголовья, уткнувшись лицом мне в руку.

— Путь долгий… да, такой долгий путь, — произнес он очень усталым голосом.

Я ласкала его волосы свободной рукой. Он поседел. Да, он стал почти совсем седой.

— Жан-Батист, иди в свою комнату и отдыхай. Я спущусь в кухню и сделаю тебе горячий омлет.

Он не двигался. Он прижался лбом к моей руке и не шевелился.

— Жан-Батист, разве ты не дома? Ты же вернулся домой…

Тогда он медленно поднял голову. Морщины вокруг губ заметно углубились за

то время, что я его не видела. Глаза потухли.

— Жан-Батист, встань! Твоя комната ждет тебя…

Он провел рукой полбу, как бы отгоняя воспоминания.

— Да, да, конечно. Ты можешь их разместить?

— Кого?

— Ты знаешь, что я не езжу один. Со мной граф Браге, мой адъютант, Левенгельм, мой камергер, затем адмирал Штедикк и…

— Невозможно! Дом переполнен. За исключением твоей комнаты и твоей туалетной, у меня нет ни одной свободной комнаты.

— Дом переполнен?

— Господи! Жюли с детьми, дети Гортенс и…

Он вскочил.

— Ты хочешь сказать, что у тебя живут все Бонапарты и ты кормишь их за счет Шведского государства?

— Нет, я только открыла дом для Жюли и всех детей. Детей, Жан-Батист! И для некоторых Клари. Ты сам прислал мне двух наших адъютантов — Виллата и Розена. А что касается средств на содержание их всех, то я плачу сама…

— Что ты хочешь сказать? Сама платишь?

— Я торгую шелком. В магазине, понимаешь? — Я накинула свой капот. — Мы живем на средства, вырученные от продажи шелка в магазине дома Клари. А теперь я сделаю тебе яичницу, тебе и господам твоей свиты.

Тогда он засмеялся. Он сел на мою кровать и покатывался от смеха.

— Девчурка! Моя смешная, очаровательная девчурка! Наследная принцесса Швеции торгует шелком в магазине… Пойди, пойди ко мне!

Я подошла.

— Не представляю, что ты находишь в этом смешного. У меня совершенно не было денег, и, кроме того, продукты так вздорожали.

— Две недели тому назад я послал к тебе курьера с деньгами.

— Он, к сожалению, не прибыл. Послушай, когда эти господа поедят, мы должны будем подыскать им помещение в гостинице.

Он наморщил лоб.

— Наш генеральный штаб расположился в гостинице на улице Сен-Оноре, в доме, который уже давно реквизирован. Они могут поместиться там, — потом он открыл дверь, которая вела из моей спальни в его комнату. Я подняла свечу.

— Твоя кровать готова, все сделано так, чтобы ты мог в любую минуту поселиться здесь.

Он осматривал комнату, как будто видел ее впервые.

— Я буду жить также в помещении штаба. Мне нужно принимать много народа, а здесь это невозможно, Дезире. Ты же понимаешь?

— Ты не хочешь жить здесь?

Он обнял меня за плечи.

— Ты знаешь, что я нарочно не приехал в Париж в то время, как шведские войска входили в город торжественным маршем. Теперь мне необходимо вести переговоры с царем. Кроме того, я ведь говорил тебе, Дезире, что я никогда не вернусь в эту комнату.

— Боже мой, но ведь пять минут назад ты предполагал поместиться здесь вместе со всем своим штабом, — сказала я растерянно.

— Я тогда не видел этой комнаты. Прости меня, но я сюда никогда не вернусь, — он прижал меня к себе. — Теперь давай спустимся. Моя свита надеется поздороваться с тобой. А Фернан, конечно, приготовил нам поесть.