Девятый
Шрифт:
Хелен сдавленно захихикала. Слово «вонючка» для неё было каким-то верхом непристойности. А вот куда более грубые слова она словно не замечала.
— Давайте! Тогда я вместо Свята!
— Почему ты? — спросил я.
— Потому что летаю хуже, чем вы! — ответила Хелен. — Если надо будет удирать, то лучше без меня. А я сразу домой!
Я посмотрел на Борю, тот зажал выключатель микрофона и шёпотом произнёс:
— Она хочет попробовать воскреснуть!
Через мгновение Хелен продолжила:
— Если они меня убьют, и ангелы меня
— Ты боевая храбрая девчонка, — сказал Джей неожиданно мягко. — Тебе не страшно?
— Мы же с ангелами, — удивилась Хелен. — Они не дадут меня в обиду.
— Каппа один, — сказал Эрих. — Её предложение имеет смысл. Если была какая-то утечка информации, то вонючкам известно, что позывной каппа четыре принадлежит Святославу Морозову. А рано или поздно Хелен всё равно придётся рискнуть и пройти через воскрешение, как и всем нам.
— Договорились, — сказал я, помедлив. — Тогда Хелен двигается первой, мы изображаем эскорт.
— Каппа один, — скомандовал Эрих. — Запускаем программу перелета. Свят, ты не против?
— Не против. Командуй.
Боря, даже не спрашивая, отдал искину команду и тот начал разворачивать истребитель, готовясь к разгону. Я ёрзал, пытаясь устроиться поудобнее.
Теоретически наши машины рассчитаны на взрослых, ведь в них летают и те немногие счастливчики, кто дожил до двадцати в одном теле.
На практике надо привыкнуть к тому, что кабина очень маленькая. Подростку в ней просторно, а вот взрослому надо привыкать, день за днём, вылет за вылетом. И фонарь кабины прямо над головой, и вытянуться нормально невозможно.
— Тесно, Свят? — спросил Боря.
— Потерплю, — ответил я.
— А мне так хорошо, так просторно! — весело сказал альтер.
Всё-таки дети — не очень добрые по натуре. Я это точно знаю, я совсем недавно таким был. И тоже не упустил бы возможность постебаться.
Переход случился без предупреждения. Может быть, конечно, я заснул. Но мне показалось, что всего лишь моргнул — и мир изменился.
Только что глухо гудели двигатели, мерно и успокаивающе попискивали датчики, со стороны Бори доносился приглушенный шепот — он слушал какую-то книжку, кажется, даже не художественную; в кабине было темно, только слабый свет экранов, огоньки индикаторов и искры звёзд в бесконечной тьме за фонарем кабины; в кресло меня мягко вдавливало ускорение чуть выше ноль шести жэ, я дышал безвкусным воздухом стандартной температуры двадцать один градус Цельсия.
И в один миг всё это исчезло.
Я оказался на Земле.
А ещё я снова стал подростком.
Святослав Морозов, в чьё тело меня вновь швырнуло, сидел за столом, накрытым пластиковой скатертью с повторяющимся ярким рисунком: фрукты в вазочке. На столе фруктов не было, стояла на решетчатой металлической подставке бежевая эмалированная кастрюля со сбитой на краю эмалью и торчащим вверх половником, лежал в тарелке нарезанный
Мне… ладно, не мне, моей основе, было лет четырнадцать. Я чувствовал это легко, я проходил этот возраст несколько раз и помню ощущения тела, перестающего быть детским, но еще не знающего, как быть взрослым. Святослав сидел за столом и хлебал суп из фарфоровой тарелки — картошка, макароны, кусочки вареной морковки и волоконца серого куриного мяса. Я чувствовал вкус еды, суп был вкусный, хоть таким и не выглядел.
А напротив Святослава сидел мужчина. Может ему было тридцать пять, может немного больше или меньше. Лицо казалось знакомым — он напоминал меня нынешнего, когда я оказался в теле тридцатилетнего. Не копия, конечно, но очень похож.
Точнее — это я на него похож.
За столом сидит отец Святослава Морозова! Но он и мой отец тоже. Пусть я никогда его не видел, пусть он меня не воспитывал, но во мне его гены, у меня его черты лица и сложение, наверное, и в характере, в способностях что-то общее есть. Он ведь был лётчиком, верно? Не зря моя основа тоже любит летать, и я люблю…
Отец Святослава был в белой майке с лямками, он тоже ел суп, откусывая хлеб. И говорил — с кем-то за моей спиной.
— …расформируют. То ли под Воронеж, то ли… да никто не знает ни черта!
— Может и к лучшему? — раздался над моей головой женский голос.
Я едва удержался от того, чтобы не заставить Святослава обернуться.
Это же мама!
Его, моя — это мама!
Я выращен в клонарне. В «маточном репликаторе», как называют эту штуку умники. Ни одно из моих тел не рождалось нормальным для людей образом, и я знаю, что некоторые на Земле из-за этого не считают нас людьми.
Вместо мам и пап у нас были воспитатели и учителя. Хорошие. Нам говорили, что это даже лучше, чем родители. Но я думаю, те кто так говорил — идиоты. Мы все мечтали увидеть родителей, мы переписывались и разговаривали с ними по видеосвязи, я только недавно понял, что говорили мы с актёрами и нейросетевыми масками.
А это настоящие. Пусть даже на двоих с основой.
— И что тут лучшего? — спросил отец ворчливо.
— В окно глянь!
Я тоже глянул. За окном был день, но серый, смутный, воздух заполнял несущийся снег. Снег заполнял воздух, снег скрывал небо, снег лежал за стеклом — мир казался замороженным, застывшим, будто труп в космосе.
— Подумаешь, — сказал отец. — Зато северные…
— Словно сейчас на деньги что-то купишь.
Святослав Морозов усмехнулся, и я вместе с ним. Странные какие слова!
— А всё уже продано, — пробормотал отец. — Продали страну, продали будущее. Народ продали.
— Сам ведь ругал… — мать понизила голос.
— Ругал.
— Сам хвалил меченого… — на мою голову легла рука, потрепала волосы.
Блин, ну повернись же ты, Святослав! Посмотри на мать! Я не хочу вмешиваться, я не хочу делать то, чего ты не делал! Вдруг это сломает ход времён!