Девятый

Лукьяненко Сергей Васильевич

— Ясно. Свят, поцелуй меня.

Меня пробил пот.

— Анна…

— Мы с тобой целовались четыре раза. Забыл?

— Слушай, мы дети были!

Лицо у Анны стало злое, но почему-то еще более красивое:

— Мы и тогда были не дети, и ты сейчас не взрослый! Это оболочка, рано или поздно ты её сбросишь и станешь мельче меня!

Мы кружили среди морпехов, и если я был с них ростом, даже повыше некоторых, то Анна выглядела как девочка, выбежавшая на подиум к взрослым.

— Анна, неправильно…

Медленные ритмичные

движения словно отгораживали нас от всего мира. Начальство пило свой холодный чай и становилось всё веселее [4] , суровые женщины-морпехи меняли кавалера за кавалером и добродушно поглядывали на нас. А мы с Анной всё кружили в танце — туда-сюда, туда-сюда…

— Ты дурак, Свят? Всё здесь неправильно! Мы мёртвые пилоты, которых вытащили из могил и заставили умирать снова и снова! Мы дети, делающие работу взрослых!

Её ладонь в моей руке была горячая, влажная и дрожала. Она тяжело дышала, не мигая смотрела мне в глаза.

4

Простим Святославу некоторую естественную наивность. Скорее всего, не чай они там пили.

— Я же тебя люблю, дурак! — шепотом выпалила Анна. — Ну! Поцелуй меня!

Будто во сне я наклонился к её лицу. Вдохнул запах — чистый, свежий, пахнущий цветочным шампунем и какими-то жаркими духами. Глаза у Анны закатились вверх…

И я поцеловал её в лоб.

— Чудак! — сказала Анна с презрением.

Нет, конечно, она другое сказала.

А вот по щеке мне влепила звонко и со всех сил.

Развернулась и пошла сквозь толпу морпехов. Наткнулась на высоченного бойца, рыжего, с добродушным веселым лицом. Что-то сказала, взяла за руку — и потащила танцевать.

Я стал медленно пробираться сквозь толпу. К счастью, народа танцевала так много, что мало кто заметил мой позор. Орден пылал на моей груди словно предостерегающий сигнал: не подходить и не трогать.

Вывалившись в коридор, я огляделся. Есть кто?

Ну конечно же я даже убежать не смогу незаметно — в коридорчике, ведущем к главной лестнице, сидела прямо на полу женщина, дышала из ингалятора и отхлебывала чай из стеклянной чашки попеременно.

На всякий случай я подошёл, вдруг ей плохо?

— Привет, Свят! — сказала женщина дружелюбно.

— Маша? — я и удивился, и обрадовался. Ну, сам не знаю, чему удивился, я же знал, что она на базе.

— Садись, — она похлопала по полу рядом с собой.

Я сел. Спросил:

— Всё в порядке?

— Что? — она нахмурилась. — А ты, об этом… Да, всё норм. Это лекарство. Витаминки.

Ещё раз затянувшись, она спрятала ингалятор в карман. Одним глотком допила чай. Улыбнулась.

— Я даже тебя не поблагодарила. Ты ведь настоящий герой, Свят. Спас всех.

— Ерунда. Это моя работа, — ответил я.

Маша засмеялась.

— Знаешь, когда ты вот такой, взрослый,

это звучит абсолютно серьезно и убедительно.

— Это и раньше звучало серьезно, — ответил я. — Что поделать, если мы проводим большую часть жизни в детском теле.

— Лучше бы вас оживляли двадцатилетними.

— Клонов растить тяжело, а у тушки есть наилучший период восприятия чужого сознания — с двенадцати до четырнадцати лет. Это Эля так тушку подрастила, случайно.

— И где великий серафим?

Я пожал плечами.

— Вершит в небесах великие дела. Шучу. Ей тоже нелегко, она никак не может вернуться в свою привычную форму.

— Тоже своего рода дитячество? — вздохнула Маша.

— Ага…

Из-за стены доносилась музыка. Народ веселился вовсю и вроде как моё бегство прошло незамеченным.

— Как тебе Титан? — спросила она.

— Служба как служба. Разницы особой нет. По ребятам скучаю, но теперь Джей прилетел… Привыкну. Своя специфика с работой у Кольца, конечно… — я увлекся, но вдруг понял, что Маша смотрит на меня с улыбкой. — Извини. Нормально Титан.

— Устроились хорошо?

— Да. Поселили внизу, но какая разница.

— Нас тоже внизу, — обрадовалась Маша. Посмотрела на меня задумчиво. — Ты решил убежать с чествования?

— Угу.

— Понимаю. И поддерживаю. Слушай, если возвращаться не намерен…

Я замотал головой.

— Поможешь разобраться? У меня душевая в комнате устроена не так, как на Каллисто, я утром не нашла, как напор регулировать.

— Да, тут чуть другая система, — согласился я, мысленно удивившись, что Маша не справилась. — Но ничего сложного, я покажу.

— Тогда пошли? — она легко встала.

Я тоже поднялся. И вдруг почувствовал, как забухало сердце.

Порой я торможу, но не совсем же дурак!

Или придумываю себе то, чего нет?

— Если не хочешь, то как-нибудь справлюсь сама, — медленно сказала Маша.

— Пойдём, — сказал я.

Мы пошли рядом, как-то совершенно естественно, и когда спустились на нижний жилой уровень, я взял Машу за плечи и поцеловал. По-настоящему, в губы. Мы несколько мгновений так стояли, а потом она потащила меня за собой, не переставая целоваться, открыла дверь в комнату, мы вошли и некоторое время так и стояли, прежде чем закрыть дверь. Потом я чуть отстранился и спросил:

— Скажи честно, зачем?

Я думал, что она скажет: «в благодарность за спасение». Или «хочу быть твоей первой женщиной». Или «раз уж ты стал взрослым, то должен научиться взрослой жизни». Ну, что-нибудь такое, про меня.

Но Маша сказала совсем другое.

— Мне очень холодно и страшно. Я одна не смогу уснуть. Если ты уйдёшь, то позову кого-нибудь другого.

Я её понимал. И это было сказано по-настоящему честно.

Я посмотрел на экран — камера была заклеена кусочком скотча, на зеркало наброшена блузка, и ещё две камеры, про которые я знал, были так или иначе закрыты.