Девятый Замок
Шрифт:
Она смущённо потупила взор. Только сердечко бешено стучало…
Снорри положил рыжую голову ей на колени и замер. Потом вздрогнул. Задрожал. Митрун не сразу поняла, что он плачет. А когда поняла — сердце её поплыло, точно восковое, под жаром нежности и — что уж тут — жалости. Она гладила Снорри, что-то шептала, утешала, как могла. Как умела. Дома, в Аскенхольме, ей редко доводилось кого-либо утешать.
Не потому, что там не страдали. Просто у неё не было для них сострадания. Ни капли.
— Прости, Митрун… прости, — шепнул Снорри.
— За
— …и спасибо. Только не спрашивай за что.
— Не спрошу.
…В камине горел огонь. Двое обнимались и тихо беседовали. Иногда прерывались для поцелуя. Они не видели, как на них с улыбкой смотрят из кургана Турлог и Асгерд.
— Скажи, Митрун… почему ты тогда подошла ко мне? В тот вечер, когда хоронили мою мать?
Митрун растерянно улыбнулась. Она не знала, почему.
— Какая разница, Снорри? — попыталась уйти от ответа.
— Если спрашиваю, значит, разница есть, — проворчал тот. — И меня не просто так назвали Упрямым. Так что не надейся, что забуду.
Она молчала, глядя в огонь, и её взор снова становился стеклянным. Снорри вдруг испугался, что больше не увидит неба в её глазах.
— Я не просто так спрашиваю, — сказал он поспешно. — Мне надо знать, зачем тебе это… Сегодня я осознал, насколько одинок. У тебя есть родичи, также, думается, есть настоящие друзья. Есть на кого опереться. У меня нет никого. Я один.
— Нет, не один! Не говори так! — сказала Митрун горячо. — Ты не один, я с тобой! Я хочу быть с тобой, Снорри. Я не знаю, почему тогда подошла к тебе. Не знаю, почему сейчас… Просто увидела, что тебе плохо, а когда плохо, нельзя быть одному. И я поняла, что не могу не разделить твоё горе. Есть такие вещи, которые надо сделать… не потому, что так кто-то говорит, или так принято, или так выгодно, или так уж повелось, или кому-то на зло… Просто потому, что так надо. Иначе нельзя… Ты понимаешь?
— О да, — хмуро кивнул Снорри, — о да. Понимаю. Послушай… Я люблю тебя. Я, собственно, уже давно тебя люблю. Просто понял только теперь. Если для тебя это не игра… а на то не похоже… мне хотелось б вот так сидеть с тобою не от случая к случаю… если ты понимаешь… наверное, я похож на дуралея…
— Ну что ты, — со смехом отозвалась Митрун. — Разве что на дурачка…
— О, спасибо. Знаю, так дела не делают, но… Словом, Митрун, дочь Лаунда, будь моей… Если, конечно, ты надолго в Норгарде.
Синеглазка строго взглянула на него.
— Не подумай, сын Турлога, — гордо сказала она, — что я из тех девок, которыми можно воспользоваться и бросить!
— А ты не подумай, дочь законоведа, — перебил Снорри не слишком ласково, — что я из тех кобелей, что бросаются на каждую задранную юбку. Быть может, я небогат, а моего отца отвергли от рода, но честь для меня не пустой звук! Я соблюдаю древние обычаи, и коль уж приглянулась мне одна дева, то я буду верен
Потом замолк. Вздохнул. И добавил, глядя в ночь:
— Но, думается, я не игрушка для тебя. Не так ли?
— Ох, Снорри, — Митрун покачала головой. — Нет, конечно. Это не моя прихоть. Мой батюшка строг, так что мне не до причуд. Представляю, какие будут у меня неприятности с тётушкой Эльвой… А вот как ей объяснить, что я не могу иначе? Что ты мне полюбился?..
Покраснела, опустила глаза.
— Ты похожа на цветочек, — сказал Снорри. И добавил с ухмылкой: — Ничего, мой цветочек, объясним твоей тётушке Эльве, и не такое объясняли. А кстати, не та ли это Эльва, которая?..
Эльва Старая Дева была сестрой Лаунда Лысого. Девой она была по глубокому убеждению, а старой — по причине почтенного возраста. Говорили ей, что хранить девство сверх меры весьма подозрительно, и к тому же противно природе, но она не слушала. Зная её нрав, никто особо в женихи и не набивался. А нрав её с годами не стал лучше. Она превратилась в милую старушку, с добрыми-добрыми глазами и душой пса Манагарма, что вырвется из заточения в Час Рагнарёк на погибель всему живому…
Мерзкая, словом, была бабуля.
Домочадцы Лаунда Лысого её терпеть не могли. Всюду совала она свой нос, всем была недовольна и всех поучала, приговаривая "а вот в моё время…" Лаунд уже подумывал прибить её ручкой от метлы, а виновным сделать пьяного метельщика Гриса, но тут пришло письмо из Норгарда. Новоизбранному старосте Свену Свенсону понадобился некто, хорошо знакомый с законами. Лаунд не долго думал — и послал свою обожаемую сестрицу. Эльва была грамотным законоведом, как бы там ни было. Поупрямилась для виду, но всё же согласилась. Удивительно, однако со Свенсоном Эльва поладила неплохо. Видимо, оттого, что сам альдерман был человек на диво мерзостный. Что не мешало ему занимать пост старосты…
Да и детей у него почему-то тоже не было.
А вот Лаунда Рагисона боги отнюдь не обделили потомками. Митрун была младшей, и так вышло, что её особо никто не воспитывал. Просто было не до неё. Потому никто не возражал, когда она изъявила желание покинуть отчий дом, посмотреть мир. Её просто отослали на воспитание к тёте Эльве, в Норгард.
В Норгарде Митрун уже была однажды, ещё в детстве. Тогда Лаунд гостил у Эльвы и почти случайно попал на похороны жены местного пивовара. Митрун тогда не шибко поняла, что случилось, ибо не видела ещё смерти. Предоставленная сама себе, она бродила по белоснежной усадьбе. На могильном кургане увидела, как рыжий мальчишка, её ровесник, тихо слал проклятия небу, и страшным был его взор. Она даже испугалась. Но она была дочерью не худших родителей. Митрун шагнула через страх к парню с каменными глазами. Коснулась его руки. Его души.