Девятый Замок
Шрифт:
А та, которую звали Аллиэ, поклонилась Тидреку до земли:
— Спасибо тебе, добрый человек. Смелость не будет забыта.
Тидрек улыбнулся и смущенно кивнул. На большее его не хватило.
Позже он горько смеялся над собой тогдашним — наивным, не умевшим видеть истинный смысл слов.
Ибо то верно сказано, что ни одно доброе деяние не останется безнаказанным.
Дейрах и Аллиэ исчезли, и над островом нависли серые тучи. Сплошная пелена без просвета затянула небо, и нудный мелкий дождь всхлипывал неделю подряд.
Тидрек
Как-то, прохаживаясь по одной из рыночных площадей, Тидрек заметил на прилавке ювелирного цеха прекрасный обеденный набор. Золотые тарелки, выложенные гранатами по кайме, такие тонкие, что пропускали свет, словно цветное стекло. Дно каждой тарелки было покрыто лёгкой пленкой червонного золота, и менялись узоры гор и лесов, если свет падал под другим углом. Изукрашенные серебряные вилки и ножи, золотые ложечки, высокие и тонкие бокалы из серебра, роскошный хрустальный графин в виде свирепого вепря… Тидрек стоял, будто громом поражённый. Будто боги спустились к нему из чертогов на Мировой Горе. Ибо это не было мастерством чужаков-борго, нет! То было искусство народа Двергар.
— Кто этот умелец? — на ломаном борго спросил Тидрек.
— Он карлик, как и ты, — отвечал продавец. — Мы зовём его Мастер Скетто. О, а вот и он!
И обратился к шагающему вдоль рядов двергу:
— Мастер Скетто, ваш сородич любопытствует о товаре!
— Что же, — бородач обернулся и откинул капюшон, — это всегда радует…
И осёкся. Пристально глядя на Тидрека. Взор его мрачнел.
— Твоё лицо кажется мне знакомым, — произнёс наконец Скетто. — Ты похож на Хильда Хлодисона из рода Хьяльтингов племени сольфов.
Тидрек расплылся в счастливой улыбке:
— Истинно так! Я — сын Хильда, Тидрек! А узор на твоём плаще говорит мне, что ты из рода Стюрвингов, из Круглой Горы.
— Твою мать часом зовут не Ингерд Скетдоттир? — голос пахнул могилой.
Тидрек кивнул. Радостная улыбка всё так же сияла на его лице.
Мастер Скетто закрыл глаза и горестно, тяжко вздохнул.
— Верно, ты догадался, — молвил старик холодно, — что я — Скет Халльсон, ушедший из Хвитасфьёлля много лет назад, отец твоей матери. Но не улыбайся, сын Хильда. Нет мне радости видеть тебя, хоть ты мне и внук. Ваш предок Хьяльти снискал славу неудачника, но он был хорошим мастером. Твой дед Хлоди, твой батюшка Хильд, и ты сам не только неудачники, но и бездари. Не было удачи моей Ингерд выходить за твоего отца.
Свет померк, земля дрогнула под ногами. Горькими были те слова, тяжёлыми, и не хотелось их слышать, да и жить после них не хотелось. Совсем иначе представлял себе Тидрек встречу с родичем! В горле сворачивался тугой ком обиды. Да, говорили чёрные глаза Скета Халльсона, мир жесток, мир несправедлив, в мире нет ничего, кроме унижения и боли, и ничьё мастерство не в силах ничего изменить.
Вслух же
— Будет от тебя хоть какой-то в жизни прок, коль скоро ты исполнишь мою просьбу, — и снял с шеи оберег на цепочке. Цветок эдельвейса, вырезанный из горного хрусталя. Внутри цветка едва теплился крохотный живой огонёк, жёлтый, как маленькое солнце.
— Держи. Передай матери. Скажи ей, что я её люблю несмотря ни на что. И пусть живёт. И пусть будет счастлива, моя Ингерд…
Помолчал. И тихо, зло произнёс:
— Коль тебе вздумается подарить сей цветок какой-нибудь потаскухе, или поменять на что-нибудь, или пропить… У меня, поверь, хватит серебра найти тебя и наказать.
Больше он ничего не сказал внуку, и они никогда не встречались более.
А Тидрек Хильдарсон отбыл из Боргоса в тот же вечер. На грязной посудине-углевозе, с пьяным сбродом, сквозь серые, мутные волны.
На север. Домой.
2
Позади остались дожди над морем Боргоса. Позади остались южные степи и Керим, где Тидрек отнял и спас жизнь. Позади остались пройденные дороги Запада и непройденные пути Востока. Путешествие подходило к концу, приключения и опасности, знакомства и потери оседали в памяти, но сердце не трогали: ибо сердце сладко ныло в ожидании встречи с домом.
Десять лет назад Тидрек Хильдарсон покинул отчий дом в Круглой Горе. Горе, где жило племя сольфов-двергар. Уходил на север — возвращался с юга. Немало постигли в странствиях его руки и сердце, и он боялся, что это не слишком понравится родичам. Отец и матушка благословили его в путь; но, узнав тайну его сердца, могут и проклясть. И сердце подтачивал иней.
Возвращаться иногда больно.
Тидрек вздохнул — и прошёл тайным лазом сквозь толщу древних зачарованных скал Белогорья.
Белогорье не изменилось. А с чего бы ему меняться, дверги живут долго, совершенствуя мастерство, или просто занимаясь своим делом. Те же домишки поселян, те же отделанные плиткой подземные переходы, та же башня Манторд, что отмечает южные границы земель сольфов. Тидрек стоял на башне и смотрел вдаль, и сердце его сжималось и радовалось. Фарердаль, Овечья Долина, была затянута туманом. Угадывались очертания хуторов, а кто-то уже гнал скотину на сэтер. На востоке тускнела Туннсольстрет, Дорога Тысячи Солнц, изгибаясь над пропастью. А над долиной возвышалась исполинская груда камня, словно огромный курган, коронованный ледником. Это Хрингхольм, Круглая Гора, и грозно скалятся Сургатт, Южные Врата. Там, в Сольфхейме, в королевском дворце, стоит Гульдскьяльв, Золотой Престол конунга сольфов. Там живут Люди Горы, мастера и ученики, цеха, гильдии и братства.
Там ждут его мать и отец. Ждут больше десяти зим. Для двергов — сущий пустяк.
Тидрек улыбнулся и начал спуск в долину. Путь до Сургатта был не слишком близок.
Но чем ближе подходил молодой мастер к стальной пасти врат, тем холоднее становился ветер, тем противнее был туман. Не летняя то была стужа, и не спасали ни очаги поселян, ни шерстяной плащ, ни крепкая ржаная брага. Только хрустальный эдельвейс у сердца немного согревал.
— Гляньте-ка! Он вернулся! — молодой веснушчатый подмастерье подскочил к Тидреку, глаза его сияли. Тидрек хлопнул парня по плечу: