Девятый Замок
Шрифт:
Фрейя, что сама ушла в сумрачный Эйтерхейм.
Эйтерхейм был жутким домом. Казался красивым и уютным, но то были красота и уют гробницы. Ибо туда уходили умирать — те, кто устал от жизни. Гости сего дома ждали своего смертного часа в роскоши либо в аскезе, смиренно либо с нетерпением, кто как умел. Принимали туда всех. Условие одно: назад, в мир живых, ходу уже нет. Многие жалели, что ушли в Эйтерхейм. Они умоляли, стенали, рыдали, но никто их не
Гостей к ушедшим тоже не пускали. Почти. За редкими исключениями.
— Жива ль ещё Фрейя дочь Тьорви? — Борин небрежно достал кошёль серебра. — Я её внук.
Привратник зевнул.
— Да хоть сам Горм Харбард. У тех, кто сюда приходит, нет имён.
— Имена есть у всех, — возразил Борин. — Я не стану называть твоего имени в хулительном стихе-ниде, коли ты окажешь мне услугу и проведёшь меня к бабушке.
— Так ты скальд? — привратник опёрся на копьё. — А чем докажешь? Сколько ты знаешь кённингов… хм… ну хотя бы смерти?
— А сколько надо?
— Хотя бы семь.
— Изволь. Трупно-бледная, Владычица Тумана, Краснобровая, Синяя Старуха, Холодная Утроба, Всеобщая Мачеха, Судьба Людей, Дом Ворона, Жена Хельгрима.
— Хо-хо. Да ты и вправду скальд! Идём, только тихо.
"Не словом бы тебя потчевать, а пламенем битвы!" — зло подумал Борин.
Пламень битвы — кённинг меча.
Фрейя сидела во тьме, на холодном каменном полу. Был виден лишь её силуэт, но не облик. В этом неподвижном каменном изваянии уже ничего не было от бабушки Фрейи. Ни тепла голоса, ни ласки рук, ни огонька в глазах. Только холодная ледяная мудрость — и отрешённость. Фрейя говорила в пустоту, с пустотой, и хриплым был её голос.
И совсем-совсем чужим.
— Ты хорошо сделал, что ограбил курган, — звучали странные слова, словно бы из мира мёртвых. — Меч прадеда будет куда полезнее для твоего дела, чем любая другая железяка. Нелёгкий путь у тебя впереди. Однако ты исполнишь задуманное. Одному тебе не найти убийцу. Иди в Андарен, в самый дальний посёлок на север. Там есть приют безумцев. Осенней ночью там соберутся такие, как ты, и отправятся в страну заходящего солнца. А поведёт вас Лис, Медный Судья. Слушай его, он поможет. Не знаю, правда, что он за это возьмёт. Да он и сам до конца не узнает. О вашем походе не станут петь песен и слагать саг. Но подвигов и сокровищ вам хватит.
Ибо путь твой лежит — в Страну Мудрости и Смерти, в Девятый Замок.
А об Эвьон я ничего тебе не скажу.
И не проси о помощи Медноголового. Он ненавидит род твоего спутника. Ибо его род начал ту старую войну.
Иди же, Борин сын Торина сына Тора сына Хрофта сына Бюллейста сына Бельварда.
Иди.
Сага о Тидреке, сыне Хильда, и об Асклинге Пивной Бочке
Звуки рождались во тьме — во тьме и умирали. Острый нож терзал
Чело и щёки деревянного истукана теперь украшали колдовские знаки — незримые во мраке пещеры, но хорошо ощущаемые чуткими пальцами мастера. Что означали те письмена, какие руны вырезал искусник? Месть и гибель начертаны на дереве, руны нужды и разорения, гниения и безумия рождены ножом. Муж народа Двергар колдовал, исполнял чёрный сейд, и не сказали бы, что это хорошо. Ибо издревле колдовство было женским делом. И пусть даже среди мужей случались великие чародеи — считалось, что причинять вред чарами недостойно свободного человека.
Мастер раскрыл левую ладонь. Провёл по ней ножом. Рану засаднило. Нож лёг в сторону. И руны были окрашены кровью.
Остался последний шаг.
Возврата нет.
"Вырежи руну — на роге, на чаше, на щите. Кровью окрась. Слово скажи".
— На погибель тебе, Золотая Борода, — хриплый голос ломал страх и ненависть, — на погибель, нужду и безумие Гельмиру сыну Глойна, свободнорождённому. Вырезал руны и окрасил Тидрек сын Хильда, свободнорождённый. Слово моё крепкое. На погибель!
Слова отзвучали. Тьма поглотила их — и тишина была знаком радости и предвкушения охоты. Тидрек наполнил кубок мёдом. Отведал сам, обмакнул губы идола, остаток выплеснул духам ночи и тьмы.
Затем воздел жертвенный каменный топор.
И — опустил…
1
— Должен тебя предупредить, мастер: завтра — Керим. Мы будем там в полдень. Потом идём на восток. Ты с нами?
— Нет. Вряд ли буду тебе полезен, господин штурман. Да и что я там забыл?
Штурман усмехнулся.
— Говорят, будто на Востоке живут ваши родичи. Якобы они добывают огненные рубины и делают красивые вещи, которые восточники выдают за свои. Ты мог бы чему-нибудь у них поучиться.
Тидрек задумался. Даже если и правдой были те слухи о двергах, живущих за Бурными Волнами, то не стоило ждать от них доброго приёма. Впрочем, Тидрек полагал это досужими сплетнями и бабьими сказками. Однако…
Мало кто из Двергар был на Востоке. Дальние страны чаровали и манили, обещали негу и страсть, блеск золота и шелест шёлков, пряную суету дня и бархат жаркой ночи. Сладость и коварство, солнце и сталь, шербет и — пыль. Тидрек думал, глядя на море, на виднокрай, за которым высились белые башни и мечети.
Потом бросил рассеянный взгляд на штурмана. Заметил хищный блеск в его глазах. Улыбку, дрожащую под рыжими усами. И задумчиво почесал бороду.
"Как же, — подумал мастер, — слышал я сказание о Вёлунде-кузнеце. Понятно теперь, почему ты уговариваешь меня идти на восток… Только нет у меня охоты сидеть с подрезанными сухожилиями в темнице у какого-нибудь тамошнего князька и ковать украшения его жёнам. Не получишь ты за меня звонкой монеты!"
— Я отвечу тебе завтра, когда мы будем в Кериме.