Девятый Замок
Шрифт:
Эльри развязал мешок и достал железо. Шлем, панцирь, щит. Нож. И секира. Его щербатая боевая секира.
— Как тебе ведомо, этот топор не всегда рубил деревья, — молвил Эльри. — Пусть теперь сослужит тебе службу, друг Снорри.
Он заключил меня в стальные объятия. На миг я подумал, что не выдержу и разревусь, верну ему оружие и пойду на пристань, всхлипывая и размазывая сопли. Митрун и Корд поблагодарят Эльри, меня же поругают для порядка, а потом мы все счастливо поплывём куда-нибудь на юг. А потом вернёмся. И всё будет хорошо. Словно я не оттолкнул только что мою Митрун и не унизил Корд'аэна.
И этот миг прошёл.
— Прощай, Снорри, — улыбаясь, сказал Эльри, — и хорошей охоты.
— Передам — если меня к ним допустят.
На том и расстались.
Я взял в охапку всё это железо войны и пошёл домой. Сложил подарки Эльри прямо в прихожей на полу, потом всё же пошёл на пристань.
Я спрятался в кустах и решил подождать, пока норинги сядут в лодки и отойдут подальше от берега. Ждать довелось недолго. Через полчаса я встал на прибрежную корягу и проводил взглядом две дюжины ладей и огромное количество плотов и малых лодок. Струг старосты был украшен на носу резной головой дракона. То был обычай северных людей, но мы переняли его давным-давно.
Вот он, обычай! Идет по сумеречным водам великой реки, улепётывает… Это тоже обычай. Убегать — в обычаях моего народа. По чести говоря, вирфы не шибко любят воевать. Нори Большой Башмак был миролюбивым хозяином, а сын его Ори не держал оружия в руках после того, как отомстил за отца. Улли Охотник, Праотец вирфов, охотился на варгов в горах — да только не с топором и рогатиной, и даже не с самострелом, а при помощи ловушек. Вир Отважный, по имени которого зовется наше племя, был единственным, кто воистину умел держать боевой топор в руках. Наши люди редко наёмничают у других князей. При опасности мы прячемся в лесу, в пещерах или в тумане Руны Нифля. Только вот Руна Нифля тут не помогла бы. Цверги — такие же нибелунги, как и мы. И потому мы уходим.
Гормы не ушли бы…
Что же, плывите, родичи мои! Оправдывайте славу ниддингов! А я стану, один против сотен, и войду в сказания как Безумец Крепости Норгард!
Впрочем, недостойное дело — обманывать, тем более — себя самого. Не будет хирдов и вождей, что станут повторять моё дело. Не будет голоса скальда на пиру ярлов. Не будет…
Да и не надо. Не для славы остаюсь. Не для вечной жизни в сагах и песнях ждет меня хладная сталь и горячая кровь. Я лучше многих знаю, что смерть прекрасна только в легендах о героях. В жизни это боль, вонь и кишки наружу. Ибо я пережил своих родителей и хоронил их. И ещё я помню то убийство в горах, которое совершили Фили и Кили просто из любопытства. И ещё помню, как мы гнали грэтхенов от Эльдирнеса через весть Норгард, убивая всякого, кто отставал. Ведомо мне, как выглядит смерть… Но пусть лучше так, чем жить, зная, что чужие осквернили твой мир.
Митрун это прекрасно поняла. Хоть и сделала вид, что ей не знакомо это чувство. Священное чувство, что превыше тебя…
12
Норгард пуст. Слепы глаза деревянных стафбуров. Сады молчат, лишь изредка вздыхая под напором ветра. Тишина разлилась окрест, и треск ветки под ногой слышен за лигу. Оглушительно квакнула лягушка. Пахнет хмелем и пустошью. Благословенный мир. Покинутый край предков, готовый стать краем мёртвых.
Мои шаги неслышны. Почему-то это радует. Если мир должен опустеть, сначала исчезнут звуки, запахи и краски. Все сольётся в месиво серого и алого. А потом падёт тень. И лишь северный ветер, пожиратель падали, будет кружить над грязно-белой пылью.
Мой милый маленький мир, ты готов?
Готова ли ты, земля моих предков?
Роскошная усадьба старосты Свена Свенсона, Хвитенборг, ты готова? Высок твой белокаменный забор,
Великая госпожа Андара, Мать рек, пожилая и полногрудая эдда, могущественная княгиня и покровительница всего живого — ты готова? Ты, что старше памяти поколений моего народа, помнишь меня, моего отца и деда… Помнишь, как я всё время спорил, что переплыву тебя глубокой осенью, и доспорился до того, что от холода у меня спёрло дыхание на полпути, и ты вынесла меня к противоположному берегу? Помнишь… И трёпку, устроенную мне отцом прямо там же, наверняка тоже помнишь. Милосердная, ты готова?
А готов ли ты, западный берег, усеянный валунами и скалами? Готовы ли вы, хмурые, угрюмые камни, разбросанные богами во дни древних битв? Молчите… Вы храните молчание с тех пор, как мы, несмышлёныши, играли тут в войнушки, лазали тут втайне от родителей… Как-то Фили (или его братец Кили) нашёл под валуном настоящую боевую секиру гормов. О, как мы завидовали! Потом они зарубили в горах детёныша цвергов. И этому мы тоже завидовали. А дня через два к нам пришёл отряд воинов из Белогорья. Они остановились тут отдохнуть, а братья подумали, что это пришли за ними, за топором, и просидели три дня в погребе. И никто им уже не завидовал. А топор пришлось отдать.
Пчелиный край старого Фундина, о котором говорят, что он мудрец и колдун, ибо только колдун стал бы говорить с чёрными пчёлами, — готов ли ты? А вы, трудолюбивые и коварные повелители ульев? Готовы ли вы, едва не зажалившие меня насмерть? Если бы не дедушка Фундин, был бы я похож на пупырчатый огурец, только не зелёный, а красный… Окажете ли гостям такой же приём, как мне и бедной Леде, дочери Кари?
И уж верно готова каменная обитель, что стоит на отшибе в Одферде, словно чурается иных домов. Ибо заклинатели таковы. Они могут помочь, когда приходит нужда, но ты всегда платишь за это, и не серебром. Ругин, наш гальдрар-чародей, до последнего спасал мою мать, и я никогда этого не забуду. Хоть люди, а особо альдерман, ненавидели его, ибо он часто мешал их выгоде. К тому же, был заносчив и сварлив. У него вышла ссора с Кордом, и он даже вызвал друида на поединок. Но Корд отказался. А Ругин вскоре умер, и поговаривали, не без помощи Свена. И остался непогребённым. Ибо, говорят, в его доме сидит теперь мертвец-кровопийца, и ждет нового хозяина — или новую жертву… Жертву настолько глупую, что решится войти в дом колдуна.
А вот усадьба Эльвы Старой Девы, где жила моя Митрун, вряд ли готова. Мирная березовая светлица, неужто способна ты отразить натиск голодранцев из пещер? Приветливое, улыбчивое крыльцо, что видело нас с Митрун, наше счастье, наше безумие, наш огонь и шёпот восторга… Ты видел, дом моей возлюбленной, видел и молчал. А ныне ты угрюм и сердит. Что? В чём ты винишь меня тяжким молчанием? В том, что я не ушёл с ней? Тебе не понять меня. И я молчу. Я устал говорить, что грядущее пугает больше смерти. Я молчу о том, что боюсь чужого, осквернённого мира. Я сдаюсь. Я — остаюсь.
Ты, простой сруб, тесанный из дуба, дом Эльри Бродячего Пса, что нашёл приют в Норгарде, — ты, верно, готов. Эльри — единственный, кто понял. И ты, простой, но крепкий стафбур, тоже поймешь. И, как знать, быть может, ты будешь единственным нетронутым домом Норгарда.
Удачи тебе.
Ты готов, мой дом, моя крепость, нора и пивоварня? С детства я помню зелёный холмик с низкой дверью, сарай, пристройки и деревья. Ты готов, мой одаль, моя вотчина, что помнит прадеда Ари? Готов, пивной котёл моих предков? Готова, яблоня, которую мне так и не придется потрусить по осени? Готов, хмель, что мог бы дать жизнь далеко не худшему пиву в наших краях?..