Девятый Замок

Альварсон Хаген

Корд отшатнулся. Страшный был у него взгляд. Унижение, ненависть и боль корчились в затуманенных глазах. Наконец он сказал:

— Будь ты проклят, Снорри сын Турлога. Будь ты проклят, что помог мне тогда, и что я решил тебя отблагодарить. И да буду я за это проклят. Хорошо, я дам тебе ответ, но только дружбы между нами больше не будет.

— Её и не было, мой лицемерный женовидный друг. На что такие друзья…

Корд'аэн пожал плечами — и словно вырос на голову, словно вознёсся на недосягаемую высоту, а лик его стал холодным и отрешённым.

— Я скажу кратко,

как раз, чтобы твоего ума достало понять, — сказал он сухо. — Есть на юге Альвинмарка, в Ун-Махе, одно место, где не растут вязы. Там вовсе ничего не растёт. И вряд ли когда вырастет. И я в том повинен. И я поклялся более не судить и не убивать.

— Ты все равно жалкий дерьмовый предатель, — фыркнул я, ибо не поверил ни слову, да только он не услышал. А слова его отзывались в моём сердце, и хотелось вырвать его из груди и зашвырнуть на край земли. Чтобы не осталось во мне ни жалости, ни сострадания.

— Кажется, твоим сородичам на тебя плевать, — заметил Корд, — а я всё же скажу, и тебе решать, что делать далее. Вы вернётесь сюда через три-четыре дня и отстроите Норгард. Я ясно это вижу.

— Ты что, совсем дурак, Корд'аэн О'Флиннах? Ну признайся честно, а? Куда мы вернёмся? В руины? В кучи цвержьего дерьма? Что мы отстроим? Норгард? Мы что угодно отстроим, но НЕ НОРГАРД!!! Это будет не тот Норгард, в котором я родился, в котором родились отец мой и дед мой! Это будет НЕ МОЙ МИР!!!

— Что ты заладил — мой мир, мой мир… Вон посмотри, — указал на норингов, шагающих на пристань, — вот они, твои соплеменники, это и есть твой мир, твой Норгард, те, с кем ты имел дела всю жизнь. Они и есть — мир. Они и есть — Норгард. Чего ты, Снорри, стоишь без них? Чего стоят без них дома, сады, пашни? Родной край не там, где лежат кости твоих предков, нет, — он там, где живы твои сородичи, твои обычаи, звучит твой язык, песни и сказки, что ты слышал ещё дитям. Не там, где тлен и прах, а там, где цветение и смех. Если ты это понял, тогда бегом на причал.

— Старый Балин никуда не пойдет, борг никуда не убежит, и мне не к лицу. И ещё я скажу тебе, О'Флиннах! Мой отец, Турлог Рыжебородый, был изгнан из рода, забыл родство, отрёкся от него, чтобы жить так, как полагал нужным. И умереть, как полагал правильным. И не его вина, что всё вышло иначе. И…

— По сравнению с тобой, — перебил Корд, — любой осёл — образец уступчивости. Вот с невестой своей поговори, а мне недосуг выслушивать детский лепет. Счастливо оставаться!

Митрун, милая, ласковая Митрун, моя любовь, обняла меня, и стан её дрожал.

— Скажи, что это не то, о чем я подумала!

Её голос звенел, полный невидимых слёз и хрусталя, вошёл в моё сердце, вошёл и сломался, и расплавился… И сердце горело, и сжималось в тисках, и била в голову огненная кровь… Ещё миг — и я обнял бы мою единственную, прижал к груди, и не отпускал целую вечность, слушая, как стучат сердца…

Но миг прошёл, северный ветер обрушился на нас, кусая уже совсем по-осеннему.

— Иди, — голос скрипел ржавой петлёй, петлёй вокруг горла, и горчила зола сгоревшего сердца. — Иди, красавица, и не отказывай Эрвальду. Он тебя любит. Поверь.

Она

медленно отстранилась.

— Что это за очередная твоя дурь?!

— Я остаюсь. Ибо близится час Волка. И никто не обогреет кости предков. И вряд ли мы поедем к твоей родне в Аскенхольм в понедельник.

Митрун отошла, не сводя с меня глаз.

— Как холодно рядом с тобой, — прошептала она. — Холоднее, чем в кургане… Что случилось? Что в тебе сгорело? Чем ты отравился?

— Ничем, Митрун. Ничего не случилось. Просто иначе нельзя. Ты понимаешь?

— Нет. Не понимаю и не хочу понимать. Ты безумец, и пусть фюльгъи хранят тебя. Прощай.

Затем она подошла к Корду и прошипела ему в лицо, растягивая сладкую ненависть:

— Это всё ты, колдун. Ты погубил его. На что такой жених? И будь ты за это проклят. Ты умрёшь, когда сердце твоё снова познает любовь.

— Быть посему, — кивнул Корд'аэн.

Кажется, кто-то хотел увести меня силой, но прозвучал голос альдермана:

— Оставьте его, он сошёл с ума. Пускай останется и подохнет, если таков его выбор. Кьялль из Норферда пивовар не хуже.

И лопнула последняя нить между мною и миром живых.

Впрочем, нет. Ко мне подошёл Эльри.

— Что ты тут устроил? У тебя в голове труха, Снорри?

— Нет. Моя голова пуста.

— Снорри, не глупи. О героях ныне не помнят и не поют на пирах.

— А ты, Эльри Бродячий Пёс, не отговаривал бы меня, а остался бы биться плечом к плечу. Поверь, альдерман не станет скорбеть.

— Дудки. Хватит с меня. Родной край там, где зад в тепле, как мне думается. А я в былое время этого пива нахлебался — иной бы утоп. На болотах Харота, в пещерах Дунхринга, на Стурмсее, при Тар Бранна. Да я рассказывал. И мне не слишком мил грохот тинга мечей. Когда разишь врагов, ты герой и бог. Когда приходится хоронить соратников — ты дерьмо. И ещё. Был такой герой, Гретти сын Асвира. Однажды он сказал:

Знай, испытатель секиры, В бранной игре валькирий Отроду Гретти не прятался От троих неприятелей. Но очертя голову Не полезу под лезвия Пятерых противников, Если нужда не заставит.

— И знаешь, Снорри, — прибавил Эльри, — меня нужда не заставляет.

— А где ты пропадал, если это не тайна?

— Не тайна. Когда этот… хм… свартальф сказал мне, что, мол, того, кто идёт на гибель, не радует блеск золота, я не на шутку струхнул. В Вестферде живет один человек, я оставил у него свои старые боевые доспехи. И вот я решил их забрать. Ибо ведомо мне было, что Хелла будет плясать тут, и ножи её уже наточены. Не спрашивай, откуда мне то ведомо. У меня нюх на смерть. Несколько дней я вслушивался в себя, не зная точно, стану ли сражаться. И услышал, что не стану. Если нужда не заставит. Нужды нет, спасибо Свенсону. Так что вот, держи. Тебе, думается, пригодится больше моего.