Девятый Замок
Шрифт:
— Спи, милая.
Колдунья вернулась к чану и закончила омовение. Младенец отчаянно фыркал, орал и пинался — маме плохо, маму надо защитить! Арна вытерла его, укутала в сухое и положила ладонь на темя. Боевитый малыш сразу успокоился. Маме хорошо? Ну и ладно!
Что-то притомился я с вами, друзья…
— Арна! — позвала Асгерд.
— Он побудет со мной. Тебе дам, когда отдохнешь. Не спорь.
— Я не о том… — вздохнула, собралась с силами и произнесла умоляя, словно в последний раз, — ведомо ли тебе, какова его судьба? Что ждет моего сына?
— Счастье, Асгерд, — ответила ведьма, улыбаясь бледной
Женщина на ложе кивнула и ушла во тьму, тепло и покой.
Ребенок будет счастлив.
И этого довольно для матери.
За дверью раздался гром.
И малыш ответил ему веселым криком…
…Грохотало над рекой, как раз над голым зимним лесом. Точно проснулся старый великан Маркенвальд, живущий за Восточной Чащей, и принялся валить вековые деревья для постройки своего страшного драккара. Сухие ветви хрустели, ломаясь, и ветра выли, словно безумные тролли чащобы. Белые нити свивались в чёрных облаках, и ледяной покров реки отражал их пляску. Молнии чертили руны на льду, словно в колдовском чёрном зеркале, предвещая грозы грядущего; и гром летел над землей…
Никто не вышел во двор полюбоваться зимней грозой. Оттого ли, что мороз мгновенно умерщвлял кожу, или от того, что всем была безразлична редкая зимой гроза — кто знает? Никого не было во дворе — кроме Турлога, сына Дори, чья жена рожала в усадьбе. Согласно обычаю знахарка выгнала его из-под одной крыши с роженицей. И теперь он стоял на берегу Андары, пуская дым из трубки, пытался любоваться игрою огней и не думать о том, что…
…вот она, Асгерд, лежит навзничь, и её глаза леденеют, в них гаснет свет, и дыхание уходит легким облачком, и повитуха бессильно сжимает костлявые кулаки, хочет заплакать, но — нечем…
…вот оно, дитя, плоть от плоти Турлога Дорисона, ЕГО дитя, крошечка, — окоченевшее тельце, нежный пушок на голове, почерневшие губы, а личико — синее, и язык наружу… Вокруг горла — пуповина. Ребенок повешен, точно вор или предатель, повешен ни за что, собственной матерью, и в его глазах — обида…
— Боги, дисы, Предки, кто угодно, — шептал Турлог, задыхаясь от страха, — только бы Асгерд… Только бы… Только бы не…
Не без причины он боялся: его собственная матушка, Стайна Вигдоттир, умерла при родах, почти у него на глазах… А надобно сказать, что Асгерд была той же внешности, что и Стайна: тонкая в кости, высокая и статная, словно княгиня, чуть узковата в бедрах. Над ним еще потешались, мол, Турлог сын Дори жену под стать матушке брал, потому как еще от сиськи материнской не отвык, но с теми шутниками он поговорил по-свойски, и не слишком нежно: ибо он был из рода Струвингов, о которых говорили, что они все чуток сумасшедшие. Быть может, так и было: никогда Турлог не боялся за себя, а за милую страху натерпелся.
Ходил, утаптывая снег, выдыхая сизый дым, точно гейзер, мял роскошную рыжую бородищу, как мочалку… Холодом и едким трубочным зельем гнал страшные мысли. Те уходили — в ночь, в лес, прятались в сухих кустах и глядели на него из тьмы. Ждали, когда отвернется…
— Дорого бы я дал за то, чтобы разделить твою боль! — прошептал Турлог горячо, и ответом ему стала ветвистая зарница. Словно исполинский златорогий олень Гулленхьёрт
"Правда ли, что в старые времена муж мог присутствовать при рождении ребенка? — подумалось Турлогу, — надобно будет при случае спросить Арну. Да только ведь не скажет. Ведьма. Хитрая старая ведьма…Слыхал я, на Юге уже обходятся без них, и даже жгут на кострах".
— Хэй, пивовар, — раздался сухой голос.
Турлог обернулся.
Перед ним стояла простоволосая ведьма. В чёрной шубе она сливалась с ночью, казалась ликом тьмы и порождением мрака, его сокровенной частью.
— Всё, — сказала она глухо.
Сердце Турлога упало.
Ночь надвинулась, стала темнее…
— Есть предел всякой силе. Муж создан добывать, жена — рожать. Не желай того, что противно Судьбе, и будет тебе счастье.
Руки Турлога сомкнулись на бортах ведьминой шубы. Глаза были дурные, безумные. Трубка хрустнула в зубах, обжигая рот горячим горьким пеплом.
— Что… — начал Турлог, но вёльва перебила, презрительно скалясь:
— Не хвастай ничтожеством, сын Дори! Мало чести — бить старуху! Всё кончено с твоей женой! Восславь Улли — она подарила тебе сына! Восславь Улли снова — твой сын похож на тебя, а не на соседа!! И восславь Улли с Уллой в третий раз — Асгерд оказалась крепче скалы, рожая впервые!!! Она спит, а твой сын с кормилицей.
Турлог молчал. В небе рвался гром.
— У тебя борода горит, — безразлично заметила Арна.
Турлог разжал непослушные кулаки, стал на колени и умылся пригоршней снега. Снег обжигал. А молодой отец черпал белый огонь и жёг лицо. Снова и снова. Сжигая всё, что было прежде.
И слёзы становились льдом на счастливом лице.
— Ну? — полюбопытствовала Арна. — Полегчало?
— Угу, — более слов для радости не было.
— "Угу" филин в лесу говорит, — передразнила повитуха.
Турлог поднял удивленные глаза на эдду.
— Как его назвала Асгерд? — спросил тихо.
— Упрямый. Не хотел засыпать, буйствовал. Подходящее имечко.
— Так тому и быть. Упрямый. Снорри.
Ветер взвыл, пробуя имя на вкус. Блеснула клыками молния. Зарычал гром.
— Снорри, сын Турлога, сына Дори, сына Ари, который первым из Струвингов пришёл в Норгард и взял тут землю, воздвиг хижину и пивоварню! Снорри, правнук Ари, третий из рода Струве Пивного Котла, рождённый на этой земле, земле моих предков! Славься, Арна-волшебница! Простишь неразумного?
— Негоже держать зло на тех, кого боги обделили разумом, — беззлобно ответила колдунья, — Асгерд отблагодари. Она у тебя молодец. Таких нынче мало.
Турлог встал и отряхнулся. Его глаза неуловимого цвета ярко сияли.
— Тебе не холодно? — спросил он ведьму.
Та пожала плечами.
— Мне всегда холодно. Счастье, что это ненадолго. Скоро я уйду к Эддам. У них тепло. Но ты ведь не о том хотел спросить, не так ли?
— Скажи, коли ведомо: какая судьба ждёт моего сына? Стыд или добрая слава?
Долго молчала Арна-колдунья, младшая эдда, дитя тьмы и ночи, внучка земли… Не здесь она была, не сейчас, — нигде, никогда, и везде, всегда… Наконец очнулась.
— Одно могу сказать: тебе не придётся стыдиться за сына. Ни на твоей памяти, ни после. Никогда. Ибо те, за кого стыдно отцам и матерям, не рождаются в час зимней грозы.