Девятый Замок
Шрифт:
…Накинув серебристый плащ поверх доспехов, она идет навстречу рычащему пожару, покинув свой янтарный престол, и её седые пряди взвиваются на ветру подобно белому пламени. Лицо её — сверкание замерзшего пруда, неугасимый пламень бьётся в глазах. В левой руке она держит расписанный инеем щит, глубина синевы которого заставляет небо завидовать. В деснице Идущая сжимает прямоугольное зеркальце на длинной ручке. Зеркальце сверкает.
Она — Великая Праматерь, Снежная Королева — шла против огня. Друид вытирал кисть ветошью,
Тысячи пламенеющих мечей ударили в ледяной щит, отзываясь в сердце друида далёким криком, рождённым в пламени палаческого костра. Перед зажмуренными глазами — глупые дети, возомнившие, будто им ведома цена свободы. Горящие заживо. Не ведающие уже ничего, кроме боли. Жить. Они так хотели жить.
— Конечно, вас можно было бы помиловать, — шепчет судья, ублюдок, — простить, перевоспитать… Так пусть вас помилует Она — а я умываю руки.
Страшный взрыв сотрясает зал. Оглушительно шипит пламя. Дым и пар вздымаются до небес. Сквозь серную пелену сверкает зеркальце — и друид плачет, услышав крик ласточки. Мгла рассеивается, жрец Великого Древа открывает глаза.
Синий щит богини разбит в ледяное крошево. Белые одежды и доспехи испарились. Вместо них прекрасный стан укрыт зеленым шёлком, усыпанным набухшими почками. На лице играет озорной румянец, и волосы, ставшие из седых золотыми, украшены венком полевых цветов.
Просто пришла весна.
Весна идёт по лесу, по пеплу. Из праха восстают деревья, травы и кусты. Из чёрной пыли, из горькой были возрождаются звери и птицы, гады и насекомые. Всё живое вышло из утробы Великой Матери, и все к ней же вернётся. Всех утешит Лесная Королева, все ищущие и страждущие найдут приют у её янтарного престола. Всех раскаявшихся простит Великая Богиня.
А если в гордыне своей нечестивцы не раскаялись — пусть горят в собственных кострах, не так ли?
С холста улыбалась Владычица Жизни. На её зеленом платье распускались розы — белые и алые.
— Мы, свободные дети Народа Холмов, выбираем жизнь, — торжественно произнес сид.
Маска Лоддира потускнела. Огонь в ладони угас, и высоченный престол окутался мраком. Хранителей — вроде бы — осталось трое.
Глумхарр поднял руку. В ней сверкнула роскошная золотая чаша, усыпанная самоцветами.
— Значит, жизнь? А что скажут те, кто сгорел по твоей воле после Тар Бранна? Им ты тоже выбрал жизнь?
— Безусловно. Великая Мать помнит о них.
— И ты ни капли не сомневаешься, что поступил верно?
— От судьбы не уйдёшь. Что теперь сомневаться.
— Да? А что скажешь на это?
Он наклонил чашу. Вода хлынула через край. Упала на каменный пол. Повалил багровый дым, пахнуло вином, и под престолом возникла обнажённая, ошёломительно-красивая Аллиэ.
— Дарю. Вернее, возвращаю.
— Ты
— Хранитель я или не Хранитель? Бери, она ещё вполне…
— Даже для бездушного дракона-убийцы с куском железа вместо сердца — это слишком.
Корд'аэн достал жертвенный серп и медленно подошёл к Аллиэ. От его дыхания в воздухе вспыхнули разноцветные снежные узоры.
— Ты сгорела. Первый раз — когда я отпустил тебя после битвы, не дав друидам вершить над тобой суд. В тебе что-то выгорело тогда… И второй раз — только что. Ты прокляла меня и сгорела, — размеренно проговорило он, глядя прямо в её прекрасные глаза.
И всадил серп точно под левую грудь с маленьким соском.
Отвернулся.
И зашагал прочь. Гулкое эхо шагов сливалось со стоном ведьмы, рождая музыку для богов.
— У тебя, может, и есть власть над телами, — сказал друид во мрак, — но нет власти над сердцами. Впрочем, даже будь у тебя такая власть — мой серп не стал бы добрее.
Друид не видел, как Глумхарр безразлично пожал плечами и исчез.
Зато видел, как из мрака вновь возник Лоддир.
Из-под маски на сей раз звучал голос Дарина.
— Мы маленькие трусливые ничтожества, — звенел голос юного Фаринга, словно с подмостков жуткого кукольного театра. — Мы от века унижаем тех, кто ниже нас, и лижем задницы тем, кто выше. Мы врём, воруем, стреляем в спину, предаем своих и носим по праздникам дурацкие красные колпачки. Мы, ратаны, владыки Ратангара, Народ Двалина — за бегство!
Безмолвие царило в зале… миг. Взорвался хохот — дикий, безумный, визгливый. Лоддир хохотал, а его голова подпрыгивала на плечах, будто насаженная на палку тряпичная кукла, грозя оторваться. Так скачет луна, отражённая в пруду.
Так скачет Безумие на чёрных конях с красными гривами.
И судороги хватают недра гор. И горы — о, вечные, гордые горы! — блюют раскалённой лавой.
Эхо подземелий изрыгает шаги. Кто-то бешено бежит по переходам, быстро перебирая короткими ножками. Бежит в сырой, плесневелой тьме… И нет конца этому бегу без цели и смысла.
Из-под маски Лоддира раздавалось блеяние овцы.
Овцы под ножом — и голос:
— Спасите! Помогите! Корд! Борин! Дэор! Кто-нибудь!..
Корд печально вздохнул:
— Боги не помогают тем, кто не помогает себе сам. Ты сделал выбор, Дарин Фундинсон, из рода подлеца Фарина, слова взорвались под сводом Девятого Замка, и теперь поздно судить и молить. Ты пощадил врага, Дарин-хёвдинг, — но чего стоит прощение не из любви, уважения или силы духа, а из бессилия, безволия и страха? Я не возьму на себя смелость молиться о твоём спасении, конунг ратанов, ибо ты сам погубил себя. Когда же ты вновь вернёшься в Зал Драконов, с великой любовью в сердце или же с великой ненавистью… быть может, ты также получишь прощение.