Девятый Замок
Шрифт:
— Девять ветвей, — Корд'аэн был удивлён и встревожен таким простым вопросом.
— Назови, что это за ветви.
— Одна ветвь — это барды, сказители, музыканты. Вторая — филиды, законники, судьи, летописцы. Третья — лекари, целители, травники. Четвёртая — жрецы, вершители обрядов. Пятая — воины. Шестая — заклинатели стихий и духов, хранители памяти предков. Седьмая — советники при королях. Восьмая — провидцы, прорицатели, гадалки. Девятая — одержимые, те, кто уходит прочь из мира смертных, великие безумцы и волшебники.
— В чём разница между ними?
— Ни в чем. Воин
— Верно. К которой ветви принадлежу я?
— Ты — человек Золотого Совета. К седьмой.
— Ну а ты сам?
Вопрос застал его врасплох. Он пока что над этим не задумывался.
— Думаю, тоже к седьмой. Ведь мне поручили такое дело, которое требует мудрости королей.
— Неверно! — воскликнул Брендах, и Корд'аэн съёжился, вспомнив тот вечер, когда наставник хохотал, глядя на мальчонку. — Неверно! Я скажу тебе, хотя и не должен… У тебя всё выходит хорошо. Но… ты принадлежишь к девятой, последней, проклятой ветви. Ты не прошёл испытание. Мне очень жаль.
Ужас ещё очень долго жил в сердце Корд'аэна. Это не могло быть правдой. Но скоро, совсем скоро ему начали сниться странные, жуткие, яркие сны, какие не снились даже в детстве. И он понял, о чём говорил наставник. И тогда глаза его изменились, и что-то умерло в нём.
Здесь кончается Скелле Корд'аэна.
…и ты придёшь на зов
Корд'аэн медленно поднялся с колен, глядя только на картины. Теперь у него были краски, а в глазах, словно в палитре, смешивались оттенки, и бубен звенел в сердце.
Борин Скальд убил дракона, отомстил за деда и, израненный, зашагал дальше, во тьму. Из глаза чудовища торчал тысячелетний чёрный меч.
Несколько мгновений картина светилась изнутри жемчужным сиянием. Затем погрузилась во тьму.
— Этот народ выбрал меч, — сказал голосом Борина Хранитель Лоддир. — Мы избрали войну, ибо надеемся владеть большим, чем ныне. А все песни — ложь.
Затем голос Лоддир добавил насмешливо:
— Огонь очищает. Ты очень хорошо должен это знать.
И поднял десницу.
Раскрыл ладонь.
…Огонь! Огонь!!! Уберите! Пожалуйста, не надо! Уберите огонь!
Костры. Множество костров по всем древним землям Народа Холмов, зажжённых от единого. Священные огни в честь Сэмхена, на стыке Луны Золота и Павшего Листа. Огромные переплетения сучьев корчатся, обращаясь в серый прах. Горят трупы. Горит в погребальном огне, точно великий вождь, минувший год. Сгорает прошлое…
…Рыжебородый палач, филид-законник, он же — исполнитель приговора, ожидает знака. Двенадцать судей в белых одеждах безмолвствуют, склонив головы. Лиц не видно. Жертва, на вид — совсем ещё девчонка, в грязном рванье, привязанная к столбу. Под ногами у неё хворост. Она — последняя. Прочих, что попали в руки победителям в битве при Тар Бранна, уже осудили и казнили. Таких же молодых, трясущихся, умоляющих… Они хотели жить. Их сжигали по одному в день. Во имя добра,
— Смотри в её глаза, добрый волшебник! Смотри, пока они не вытекли.
…Не посмел поднять глаз. Дал знак палачу. Факел в его руке целует хворост. Огонь страстно лижет женскую плоть десятками языков. Крик, вопль, мольбы звенят в воздухе. Обгоревшая дочерна рука внезапно вылетает из костра, судорожно шарит в пространстве, ищет своего судью, чтобы схватить за край белой одежды. Прошлое не сгорает. Прошлое тянет обугленную десницу…
И — люди вокруг. Они радуются, пьют пиво и жуют колбаски. Славное зрелище.
— Чем же вы отличаетесь от тех, кто устроил балаган в святилище Ветви?
— А мы денег не берём, — зло шепчет Корд'аэн.
Вонь горелого мяса остра, словно копьё. Бесплодные мольбы разят душу. Горящая длань сжимает сердце. Выжимает из камня — слёзы.
"Почему так долго? Хватит!"
— Это не она в огне. Это ты в огне. Гори же, поклонник деревьев!
И рад бы отвернуться — да нельзя. Смотри, смотри! Во взгляде — лёд и гранит, лицо — стальная маска, несокрушимый идол правосудия. А чуть поглубже — всё сжимается от боли и жалости.
Лесной пожар. Огонь крушит деревья, заросли, кусты. Трава жухнет вмиг, и лишь пепел, горы пепла остаются позади. Ядовитые змеи дыма душат всё живое. Никто не спасется из пылающего котла. Птицы, звери, гады, насекомые — всё кричит, всё заходится от боли, обращаясь в уголь, золу и прах…
— Нравится? Ну гори, гори от стыда!
У друида слезятся глаза, становясь из зелёных — красными. Едкий дым душит, и сухой кашель рвёт горло в кровь. Горький пепел горя тает во рту тошнотворной кашей.
Друида тошнит от собственного бессилия, от презрения к себе.
Этим деревьям тысячи лет. И прожили бы ещё немало. Друид поджёг лес — мыслимо ли?..
Друид шепчет:
— Зеркало… о зеркало прекрасной богини… забери меня и весь этот огонь. Оплачь, омой слезами, упокой, о дрожащее зеркало прекрасной богини…
Сквозь неистовый рёв голодного пожара пробиваются нежные голоса ледяных колокольчиков, украшающих одеяния Великой Матери в зимнюю пору. Звенят капелью сосульки, точно алмазные подвески, сверкающие в ветвях по всем землям Народа Холмов. Неслышно шепчут снежинки, танцующие в лунном сиянии. А где-то в Ледовом море, севернее Лаастенмаа, рокочет, словно тролль, ледяная гора-айсберг, откалывается от тверди Свалльбарда. Исполинский зверь прыгает в воду, и брызги от его падения превращаются на лету в снежную пыль…
Так рождается айсберг.
Так рождается спокойствие и ледяная воля.
Корд'аэн обмакнул кисть в воду и окропил тёмный холст, на котором только что был Борин. Растер влагу равномерно.
Волны жара накатывают одна за другой, словно огненно-серная утроба Инферно, преисподней южан, извергает свое содержимое на голову друида. Тот рисует. Сквозь треск деревьев, гул пламени и крики, сквозь боль, дым и пепел. На холсте распускаются белые цветы. Плывут молочно-белые туманы, журчат хрусталём ручейки, и голубой запредельный лёд с зеленоватым отливом величественно отчаливает в далёкий путь тропою китов…