Девятый Замок
Шрифт:
Огонёк вспыхнул в седых глазах старика.
— Продолжай, дитя.
— Северянин. Он чудовище. Тварь. Он готов растоптать всё, что стоит на его пути к цели. Он — из тех скотов, которые верят, что отвага, жестокость и хитрость — лучшее в человеке, и ни во что не ставят доброту, милосердие и прощение. Чудовище…
— Чудовище? — усмехнулся старик. — Пока ещё нет, но скоро… Да, совсем скоро.
— Еще — сид. Мёртвый, холодный, фальшивый… Лжец! Отвратный лжец! Такой тоже пойдет до конца, по трупам, только сперва пустит вперёд себя других. Он хуже северянина: он мечтатель! У северянина есть простая цель: красавица-невеста, знатное родство, богатство,
Помолчала, кусая губы. Вздохнула:
— Но хуже всех этот Снорри. Я так и не смогла его прочитать…
— Ты и не смогла бы, — вступила в разговор королевна в синем платье и высоком колпаке, из-под которого струился золотой день. — Ты пока не готова читать самоубийц. Я его видела, и во многом его понимаю.
— Ты тоже редко смеёшься, сестрёнка, — тихо молвила Весна.
— Если они выкажут достаточную силу духа, мы освободимся, независимо от того, выиграют они или проиграют; это не должно вас беспокоить. Давно к нам не заходил никто настоящий, такой, в чьих глазах — то самое море, которого мне хватит, чтобы утонуть… Вперед, мои валькирьи! — прокаркал старец, улыбаясь серебристой луной в холодном небе. — Славная битва ждёт нас! Настало время судить, отбирая достойных! Те, кто пожертвует собой в битве с собою же, получит всё! Великая ненависть или великая любовь — есть ли разница?
— Разница есть, — прошептала та, которую звали Сеть Волн. — Эй, Чёрный Волк, а что там с нашими предвечными друзьями, с Кромахи, Королём Дикой Охоты и Лишайной Ведьмой?
— Коли они вмешаются, — сказал чёрный дракон, разевая пасть от земли до небес, — я отправлю их вечно гнить в мире смертных! Они знают о том, и боятся этого больше всего!..
Вихрь перепончатых крыл взрезал туман. Но туманы вновь смыкались над каменным мостом, подобным языку тролля, скрывая силуэты драконьих тел. И лишь далекий отсвет синевы и зелени нежно касался памяти.
Над руинами мира простирались чёрные крылья, пахнувшие железом и жаждой небытия.
Приснится же такое…
Снова засыпать я боялся.
…комнате, где спали остальные, все было так же, как у нас. За исключением того, что подушки были черными, а белье — красным. Я заметил это, когда утром за нами пришёл бриссинг-дворецкий с именем, за которое я умертвил бы его родителей, и объявил, что владыки ждут нас в Престольном Зале.
Мы шли за ним. Шли молча, держа наготове оружие, которое радушные хозяева почему-то оставили при нас. Переходы, лазы, пустые залы — путь петлял, как скрученные прокисшей снедью кишки. Впереди маячил красный кафтан Рига. Гулкое эхо наших шагов металось в застенках. Мы шли за бледным лысым слугой сквозь годы и столетия, хранили безмолвие каменных проходов, где, казалось, не было ни времени, ни памяти.
— Корд, — прошептал вдруг Борин, — клянусь, я только что видел призрак. Асфель Стерман, он состарился и умер много лет назад… Он шёл за стариком на коне, а над ними летел белый кречет… И они окружили нас, и там были вороны, много воронов,
— Когда? — быстро спросил друид.
— Только что…
— А я ничего… эх, тоже ещё, Лис! — чародей остановился и крикнул:
— Начинается! Станьте в круг! Сомкните руки! Живо!..
Мы успели — я почувствовал деревянную ладонь Аска и лапу Эльри — а потом остался один.
Передо мной была дверь.
Она была приоткрыта.
Я огляделся. Никого. Лишь камни, поросшие мхом и селитрой. За дверью — туман. Сквозь него виднелся расплывчатый образ корявой сосны.
Впрочем, может, это был кривляка-шут в чёрном тряпье.
Или скорченный болью пленник, прикованный к стене темницы.
Или…
Себя не жалей На дороге ветров, Волком гляди В смерти обительТакую вису сказал тогда Снорри сын Турлога. И шагнул в туман.
Ботинки странствующего певца с глазами убийцы громко стучали о каменный пол тёмного перехода. Борин шагал, держа факел в левой руке, а чёрный прадедов меч — в правой. В сумке, перекинутой через плечо, лежала рогатая арфа. Скальд шёл в холодной тьме. Один. Шёл убивать. Железом были подкованы его сапоги, железом было подковано его сердце, чистое и холодное, и железо было во взоре сказителя.
Ход кончился. Резкий ветер ударил в лицо, смял пламя факела, и Борин увидел горы.
Над головой застыли вершины, а на них — низкое серое небо. Серое, как потёртый волчий мех его плаща.
— Я дома… — Борин огляделся, и радость узнавания мешалась с горечью обмана. — Я вернулся. Почему?.. Почему они вернули меня?
Впереди виднелись знакомые, родные склоны, заснеженные, поросшие елью и можжевельником, памятные с детства тропы, и высокий, прекрасный замок Фьярхольм. Замок Хёльтурунгов. Сердце Борина возрадовалось, вопреки холодной воле. И скальд-убийца поспешил домой.
Никто не встречал его во дворе. Никто не открыл врат, да и не было в том нужды: дубовые створки оказались едва разведены. Никого не встретилось ему в замке, ни души не было в пустых переходах и залах, только ветер пел и гнал мусор.
Большой зал, сумрачный и холодный, зарос по углам паутиной. На столе стояли миски и чаши. Из них не ели тысячу лет. Эхо шагов пугало гнездившихся нетопырей.
На чёрном от пыли балконе сиротливо лежала вишнёвая трубка Тора Хрофтасона. Борин взял её, выколотил тысячелетний пепел и спрятал в карман. Хотелось плакать. Но он поднялся в свою коморку, откуда было видно горы до самого Вестарфьорда.
Паутина оказалась такой плотной, что пришлось резать её ножом — меч спрятал, не желая его сквернить. Громадные пауки копошились в пыли. Пауки копошились в опустевшем сердце. Борин раздавил парочку, остальные разбежались. Некстати вспомнилась легенда Южного Белогорья о том, что в древние времена Паук сотворил мир. "Похоже, наш мир действительно создал этот восьминогий гад. Иначе, почему тут так мутно?"
Сквозь затянутое сетью окно пробивался тусклый свет. Борин заметил на столе какой-то предмет. Подошёл ближе. Переворошил старые страницы. Глянул на обложку.