Девятый Замок

Альварсон Хаген

Тут Дейрах напал на него со спины. Заклятие скрутило его болью, бросило наземь. Но он поднялся молниеносно, и его тень не поспевала за ним.

Затем они трое запели чародейские песни. Песни сшиблись над вершинами. Горы морщились. Треснуло полотно бытия. Время скорчилось раздавленной змеёй, зашлось в судорогах, откусив собственный хвост…

* * *

Первую песнь пела Аллиэ.

То была песнь пепла и праха, Песнь пепла и плача, От вершин до глубин, От святости

до греха.

Ей отвечал Корд'аэн.

Он пел о молчании могил, О печатях на вратах преисподней, О безмолвии камней на холмах…

Но снова отвлёкся.

Финнгалк всё же достал жалом серого пса. Тот взвыл, забился в судорогах, разбрасывая пену, — яд обездвиживал, но он боролся… Эльри подскочил с секирой, но не попал куда метил, а финнгалк распорол ему живот славным ударом лапы. От топора Дэора кошка отскочила и прыгнула на Корда. Друид запустил руку под плащ, проник сквозь рёбра и сжал собственное сердце, а потом выбросил раскрытую ладонь. Из рукава выскочила огненная лисица, взобралась чудищу на загривок и прокусила шкуру. Посыпались искры, пламя охватило финнгалка, и два зверя покатились по камням, рыча и воя.

Корд'аэн бросил Дэору:

— Я тут занят… вы не лезьте. Зашей Эльри живот. Надо внести его в Замок ещё живым.

— Тогда будь добр, поторопись! — прошипел Дэор.

А Дейрах пел.

Он пел о горящих глазах, Он пел о застывших слезах, О слепом чудовище, Что глядит на Восток, Он пел о колдовских травах, Он пел об углях в камине, О слепом чудовище, Что идёт на Восток

И там, где погибло солнце, на западе, зажглись красные звёзды. И они были как капельки смолы, как капельки крови, как очи предков — чужих предков, осквернённых тобою в чужой земле, на чужой войне, в священном Крестовом походе.

Корд'аэн потерял кусок сердца, и неведомо как стоял он перед теми незрячими глазами, один против всей этой земли и всего этого неба. И пел.

Он пел о привидениях-женщинах, Что кричат ночью на Холмах, О бесчисленных ратях, Что стоят за пределами мира людей, На меже седых туманов, На границе рыжих костров, Он приказывал им застыть И пел о каменных крестах, О крестах славы солнца, Что стоят на зелёных курганах

Но это мало помогло, ибо он и сам хотел прихода тех сил из-за Моря, хоть и боялся себе в этом признаться.

Аллиэ и Дейрах запели в два голоса.

О великих бедствиях завели они песнь, О всадниках, скачущих по небу вечно, О дрожи земной, о бурях и пожарах, О жестокой жаре и лютом холоде, О голоде, и гибели колосьев, И мёртвой скотине, и черепах по полям, О моровом чёрном ветре, О Чёрной Смерти, что ездит на костяной колеснице, О сытых воронах и волках, О немых, слепых, глухих детях, Что родятся сотнями тысяч

Камень

в навершии жезла Дейраха лопнул, как насыщенный кровью гнойник, струи огня и тумана брызнули во все стороны. Тени мчались к телам поверженных воинов.

Тогда запел Корд'аэн, отбивая ритм опалённым посохом.

О высоких травах, О священных дубравах, О каменных дольменах, О песнях ветра в кромлехе, О старых деревянных башнях, О башнях на краю великого леса, Где ждут далёких гостей, Ждут добрых гостей

Но жрецы Золотой Ветви воздели руки к небу. И небо откликнулось алым огнём.

И они запели о каменных алтарях, Об алтарях для огня и яда, О ледяном сердце ночного кошмара, О разбитых мечтах, растоптанных сапогами, О последнем вопросе, Который некому теперь задать

Тогда Корд'аэн обратился к Великой Матери.

Он просил Великую Богиню, Хозяйку Мирового Древа, Хозяйку Белого Котла И Всеобщую Праматерь, Он просил её отворить врата земли, Выпустить зелёный вихрь, Дать рожденье и начало, Новое начало для слов и вещей

Дэор склонился над Эльри и сшивал ему рану крючком и ниткой, что нашёл в сумке Корда, поливая всё это красное смердящее безобразие едкой пахучей жидкостью. Эльри вначале орал, потом впал в забытье. Я не мог на это смотреть, да и толку от меня было бы, как всегда, немного. Поэтому заметил, как один из павших ормингов встал и пошёл к нам. Но… это был не орминг. Это была моя Митрун.

— Снорри, отойди. Я должна передать что-то твоему другу.

Я ничего ей не сказал. Я ударил её мечем Рольфа Ингварсона. Сказки говорят нам, что с подобными созданиями нельзя говорить. Тело рассыпалось, а голова произнесла:

— Ты об этом пожалеешь.

А то я не знаю…

Эльри дёрнулся. Открыл глаза. Дэор мрачно предупредил:

— Молчи и не рыпайся. Твои дела плохи как никогда.

— Троллю в зад, — учтиво отвечал Эльри. — Поверишь или нет, однажды было хуже.

— Врёшь, — улыбнулся Дэор. — Держись, Бродяга. Держись.

Эльри держался.

Потому что он не видел, как вставали с земли поверженные орминги. Но ормингами они не выглядели.

Ко мне шли мои соплеменники. Не те, что стояли на стенах Норгарда в его последний час. Те, что тогда ушли. Этер Хольд и его слуги: Агни, Хёгни и Трор. Альдерман Свен Свенсон со своими хирдманами во главе с Грамом Гримсоном. Старики Альвар и Фундин. Хейда, дочь Хедина с подружками, и её возлюбленный Тервин. Эрвальд, что вызывал меня на поединок за Митрун. Эгги, которому я пересчитал ребра. Кто-то ещё.

То была глупая шутка. Глупая и злая. Орминги или норинги — теперь для меня это имело немного значения. Свои? Родичи? Никогда не любил ни Свенсона, ни его клику. Никогда не уважал Этера. Мне не жалко его слуг. Мне не жалко Хейду и её ненаглядного Тервина, хотя некогда я нёс его с разбитым лицом из трактира. Но я видел слишком много крови, чтобы теперь об этом беспокоиться. На Эгги и Эрвальда я даже не глянул, располосовал их Рольфовым мечем. Перед стариками задержался.

— Ты устал, Снорри, — сказал Фундин. — Присядь, отдохни.